Сборник: Города

      Воздух тяжелый, маслянистый будто, пропитанный чем-то пряным, бьющим по ноздрям и импульсом прямо в распаленный касаниями мозг. Сашеньке тяжело дышать, и он, возможно, умирает, но если этот миг – его последний, то бросить все карты на стол совершенно не страшно. Хочется ведь, до дрожи в голых острых коленках, до искусанных нежных тонких губ, до мутной пелены перед глазами, и крепко стоящего члена, перетянутого черной атласной лентой.       Он – чертово главное блюдо, приз победителю, сувенирный трофей. Чертова бабочка в руках опытного лепидоптеролога, нанизанная на острые тонкие иглы чужого восхищения и жажды обладания.       Веревки крепкие, промасленные, как чертов воздух. Каждый вдох растягивает перетянутую грудную клетку, разрешая сковать обнаженное тело только сильней. Узор из канатов причудливый, как выразился бы чертов Московский, но его здесь нет и быть не положено. Вспоминать о бывших в постели с другим – дурной тон, а Саша мальчик послушный, вежливый и культурный, он себе такого не позволит.       Не сможет, только не под этим взглядом черных раскосых глаз.       Шанхай откровенно любуется им: бледной кожей, красными джутовыми тросами, расчертившими часто-часто вздымающуюся грудную клетку. Руки у Сашеньки связаны прямо за изящно прогнувшейся спинкой, крепко, едва ли кистями пошевелишь. Очки забыты еще где-то в прихожей, оставлены пылиться в самом начале прекрасного вечера. Господин Шэнь не движется, голову чуть наклоняет в сторону, подмечая для себя новые интересные детали, и крепче сжимая золотого дракона, увенчавшего дорогую трость. - Господин Шэнь, - шепчет с придыханием Александр, дергается, в тщетной попытке освободить руки, поджимает пальчики на ногах, пытаясь свести перетянутые веревками бедра. Крепкие, не растянешь – не порвешь: к постели привязаны добротно, не позволяя свести бледные дрожащие ноги. - Хочешь что-то сказать, Александр? – хмыкает, протягивая руку к маленькому столику и аккуратно подцепляя чашечку, наполненную ароматным зеленым чаем, делая первый глоток. Романов голову к груди склоняет, мотает часто-часто, стараясь стряхнуть обуявший его морок. - В чае было что-то? - Нет, - легко отвечает Шанхай, медленным и изящным движением возвращая чашечку на поднос. Не лжет. Трахать обдолбанное и непонимающее ничего тело он просто не собирался. Интерес ведь вовсе не в сексе, а в желании – в чертовой жажде друг друга. - Меня ведет, - признается Петербург, смаргивает скопившиеся в уголках глаз слезинки, губы облизывает, поднимая дерзкий и нахальный взгляд на своего китайского любовника. - Всего лишь благовония, - смеется преступная столица Китая, поднимаясь с насиженного места и медленно, демонстративно стягивая с себя идеально пошитый пиджак. Романов глаз отвести не может, словно заведенный, прослеживает за падением хорошей ткани на пол, и снова дергает ногами в безуспешной попытке свести их вместе.       Шелковый халат на плечах Петербурга – ему слишком к лицу. Наброшенный на острые плечи, покрытые светлеющими следами чужих зубов, он идеально гармонировал с красными линиями на молоке его тела. Роскошный, слишком большой для худого тела – Шанхай благодушно снял его с себя, закончив с веревками, и не смог отказать себе в удовольствии полюбоваться картиной за чашечкой чая. Расшитый белыми, раскрывшими крылья, журавлями и золотыми нитями, из лучшего шелка, черный, как ночь, расстелившийся полами по атласным простыням кровати – на обнаженном и связанном Сашеньке сидел идеально.       Романов хочет спросить еще что-то, но ему не позволяют. Твердая рука цепляет острый подбородок, вынуждая задрать голову вверх, проникая в мягкое тепло рта большим пальцем. Давит на язык, намекает, и Саша послушно высовывает его наружу. Мычит, когда его губы накрывают чужие в кусачем поцелуе, и тонкая струйка слюны на подбородке – совсем сейчас не моветон.       Он падает вниз, разбиваясь на мириады осколков – вжимаемый в атласные простыни сильным телом китайца. Уже растянутый, готовый принять в себя, возбужденный и голодный до чужих прикосновений. Трется о нависшее над ним тело просяще, жадно, урывая тепло Шанхая крупицами, жгущими его нежные рецепторы. Кусается, оставляя свой след под воротником, и не может сдержать громкого благодарного стона, когда его мучитель всё же смилостивился над ним, толкнувшись в горячую глубину. Выгибается в пояснице, бедра лишь шире разводит, ослабляя натяжение веревок, и раскрываясь сильней. Двигается навстречу жадным и выбивающим всю дурь из его головы толчкам, и стонет-стонет-стонет, срывая свой нежный голос в номере дорогого отеля.       Плачет, хнычет и просит, зная, что сегодня ему никто не откажет.       Кончает, пачкая дорогие одежды и свой живот. Задыхается и умирает, когда пламя под кожей стягивается внизу пульсирующим узлом, выбивающим из него остатки рассудка. Смотрит в черные глаза нависающего над ним Шанхая и не может сдержать довольной улыбки.       Тянется к ухмыляющимся в ответ губам и получает свой законный, положенный по всем правилам хорошего бизнеса – поцелуй.