Сборник: Химия

      Кожа его – будто крыло бабочки, нежная такая, едва коснешься, и сразу окропишь пальцы золотой пыльцой, оставив след, наливающийся синевой. Бром и не торопится, аккуратен до невозможности, с трепетом целует бархат на чужих ключицах, ненавязчиво задерживаясь языком на ямочке между них. Спускается ниже, вдыхая приятный аромат дорогих духов, пересчитывает кончиками пальцев ребра, чувствует легкую дрожь, ловит рецепторами то, как часто вздымается грудная клетка, от которой он не мог оторваться уже несколько долгих минут.       Бусинки сосков – как драгоценные камни, чувствительные. Стоит коснуться языком, как объект его воздыхания под ним не может сдержать тихого аханья, отстраниться пытается невольно совсем, не желая этого, лишь задыхаясь от переизбытка наполняющих его чувств. Сладко, горько, и немного солоно от капель выступившего на коже пота. В комнате жарко: Золото любил, когда в доме достаточно тепло, пускай и всегда отрицал этот маленький факт. Однако, стоит выкрутить рычаг на радиаторе, и понизить температуру в комнате на несколько градусов, как он тут же станет вредным и несговорчивым, еще более отстраненным, чем обычно.       Всегда такой высокомерный, апатичный и хладнокровный, и только Бром знал, как Аурум может плавится в его объятиях.       Поджарый живот дрожит в такт дыханию, и он сам весь напряжен, как натянутая на скрипке струна. Бромум не спешит, ласкает долго и уверенно, нахально даже, не стесняясь коснуться то тут, то там. Забирается языком в ложе аккуратного пупка, дует ласково, не сдержав тихого смеха от реакции металла. Золото брови свои тонкие хмурит, злится немного, что Бром так долго не приступает к главному, но уперто молчит, боясь показать, сколь сильно он нуждается в своем окислителе.       А он нуждался, так сильно, что сердце давало сбой в своем размеренном ритме.       Ауруму хорошо, до звездочек перед глазами, до искрящегося удовольствия под кожей, до тихих охов и ахов, до дрожи, до сбитого к чертям дыхания, до алеющих на бледном аристократичном лице щек, до нахмуренных тонких бровей, до поджимающегося от каждого касания живота, до дрожащих услужливо разведенных ног, до крепко зажмуренных глаз, до тумана в мыслях, такого приторного и густого, что ничего, кроме Брома, в них не оставалось. Такого хорошего, настырного, упорного. Такого любимого, что страшно признаться самому себе. - Ну, а я говорил, - смеется над ним, нахал, насмехается, точно играет, веселится, упиваясь беспомощностью драгоценного металла. Если бы Золото мог, он бы точно вскочил с кровати, фыркнул, накинул на плечи шелковый халат, скрывая наготу, и прошлепал куда-нибудь на кухню или в свой рабочий кабинет, дабы не видеть этих блестящих от смешинки глаз.       Встанет прямо сейчас, или через одну минуту, ведь нужно собраться, нужно вновь сконцентрироваться на правильных мыслях: думать о бирже, об ужине, о завтрашней встрече со Свинцом, о котах хотя бы, да о чем угодно, лишь бы не об этом неметалле, который одним лишь касанием к возбужденной плоти срывает пленку спеси, лишает возможности к сопротивлению, убивает в нем былую уверенность, что он может вот так просто выйти отсюда, оставив его думать о своем глупом поведении.       Бром насаживается ртом до конца, и Золото уже не хочет никуда уходить.       Отвлекает, столь искусным минетом, что любая случайная женщина или любой случайный мужчина, которые удостоились чести разделить ложе с Аурумом, не смогли бы сравниться. У них не получится, не в этой жизни, и ни в одной из следующих. Золото будто замыкает, и он послушно награждает свой окислитель протяжным и громким стоном, раскрываясь окончательно. Не сразу понимает, что пальцев внутри уже два, и смазка стекает по бледным бедрам со следами заживающих синяков. Последний их раз был достаточно страстным и непременно оставил следы на нежной коже, когда Бром брал его в его же кабинете после случайной и глупой ссоры. Мирились долго и сладко, и следы на бедре – печать в их контракте на мировую. - Давай уже, - шипит, ерзает, чуть подаваясь вперед и самостоятельно насаживая себя на растягивающие его пальцы. - Какой нетерпеливый, а… - Я сказал, давай! - О, ты еще командовать будешь? – хрипло смеется, целует в уголок упрямо поджатых губ, добавляет еще один палец и вовсе не слушается. Невыносимый засранец.       Толкается внутрь лишь тогда, когда, наконец, решает, что можно. Движется сперва медленно, боясь навредить столь утонченному металлу под собой, и успевает закрыть свой рот до того, как предложение поменять позу на коленно-локтевую сорвется с них. Аурум не любил подобного положения, и если для остальных экспериментов оказывался достаточно открытым, то в данном вопросе до сих пор оставался категоричным. Бром хотел однажды спросить, почему все так, но не смог найти нужных слов, а бередить возможные раны не собирался.       Золото же нежный такой, с ним можно только ласково. - Сильнее, - хриплый шепот на грани срыва голоса, лихорадочный, едва различимый, но Бромум больше не спорит. Подчиняется указанию, меняя темп и скорость, силу своих выверенных толчков. Знает уже, как будет хорошо, и как будет приятно.       Он знает о нем все?       Упасть на подушки после, пытаясь прийти в себя – тоже часть ритуала, как и долгая прелюдия. Лежать в тишине рядом, упиваясь жаром между их телами – немыслимо приятно. Золото в такие моменты особенно податливый и сговорчивый, ласковый, ежели его можно таковым назвать. Его можно обнять, прижать к себе, аккуратно расположив щекой на груди, где громко стучит еще не вернувшееся к прежнему ритму сердце. - Поспи, - уговаривает, умоляет почти, ведь все это – тоже не просто секс. И он тоже, но иначе Аурума было не вытащить из-за стола, за которым он просидел уже больше тринадцати часов.       Тот, на удивление, даже не спорит, и послушно закрывает глаза, проваливаясь в дрему и едва не урча от нежных прикосновений к своим волосам.       Прекрасным золотым нитям.