Сборник: Химия

      Золото, кажется, теряет дар речи, стоит ему распахнуть дверь и увидеть Романа, застывшего на пороге.       Не Романа, а Брома, он их слишком хорошо различал.       Бромум не говорит ничего: ни приветственных слов, ни ласковых прозвищ, ничего объясняющего ситуацию или успокаивающего. Не улыбается, не пускает Аурум в свои крепкие объятия, не прижимает к широкой груди, вплетаясь пальцами в золотые волосы.       Просто стоит, смотря будто бы сквозь своего любимого. Вымазанный в чужой крови: брызги, пятна и разводы покрывали его с ног до головы, темнели на воздухе, крошась сгустками. Тыльные стороны кистей были покрыты свежими ссадинами, большими, обнажающими белеющую под слоем мышц и фасций кость. Пухлые губы разбиты, и тонкие стройки крови из опухшего и разбитого носа медленно стекали вниз к подбородку.       Пугало не это – раны заживут, медленно и верно, под чутким контролем Золота, в душе которого неумолимо поднималась волна беспокойства. Глаза, холодные, жестокие: взгляд разрезающий объект на части, сжигающий в опасном желтоватом пламени. Поднимающий волну животного ужаса у тех, кто не был так близок и знаком Брому, пригвождающий к полу и лишающий шансов на сопротивление. Даже у Аурума, который был роднее всех Алуеву, невольно пробегались мурашки по коже, путались мысли от чувства первородной опасности.       Золото не мешкает больше, хватает за разбитые руки, утягивая за собой вглубь квартиры. Закрывает за Романом дверь, торопливо снимая перепачканную в крови одежду и бросая её на пол. Вздрагивает невольно, когда его грубо и больно хватают за тонкое запястье, шипит, как разъярённый кот, поднимая злой и раздраженный взгляд. - Отпусти, - приказ, не терпящий возражений. Бромум молча подчиняется, разжимает хватку, позволяя раздевать себя дальше. Кровь пропитала одежду так сильно, что испачкала светлую кожу, отпечаталась бледными розовыми пятнами. Золото бегло осматривает открывшиеся участки тела любовника, и с облегчением выдыхает, когда не замечает травм серьезнее синеющих гематом. Ведет Алуева в ванную, толкая под горячие струи воды и смывая следы драки. Бром дергается, снова хватает за руки, но получив в ответ жесткий, не терпящий пререканий взгляд, успокаивается, поворачиваясь спиной. Бьет пострадавшими руками плитку в ванной, выливая скопившуюся злость. - Прекрати немедленно, - гаркает Аурум, и замирает, когда страх пронизывает его изнутри, стоит только Брому развернутся к нему лицом, сжимая кулаки лишь крепче. - Только попробуй, - предупреждает, стараясь обуздать клёкот эмоций внутри себя. Бром дышит тяжело, ноздри раздуваются от каждого глубокого вдоха: он похож на быка во время корриды, готового растерзать тореадора. Не делает ничего, пристально следя за действиями омывающего его Аурума, и послушно вылезает из ванной, когда его об этом сдержанно просят. Кутается в махровый халат, следуя за любовником в спальню, и срывается, хватая Золото за талию и прижимая к себе, прижимаясь губами к шее и оставляя несколько болезненных укусов. Аурум недовольно шипит, пытаясь вывернуться из крепкой хватки. Одежда под ладонями Брома трещит, рвется, обнажая уже его самого, и он должен привести его в чувства, пока не случилось непоправимого. Утопающий в нежности, он успел позабыть, что Бром – галоген, способный убить без сторонних мыслей, взять силой или растерзать, не чувствуя жалости или сострадания.       Кого угодно, но не его, и Аурум прекрасно понимал свою власть над ним. - Рома, - зовет ласково, оставшись уже без пиджака и рубашки, клочьями лежавшими у него в ногах, - Рома, посмотри на меня.       Бром останавливается, замирает, услышав столь нежный и родной голос. Смотрит прямо в глаза, не давая Ауруму свободно вздохнуть, припечатывая к полу. Золото не боится, обхватывает заострившееся лицо ладонями, и целует, ласково и глубоко, не получая ответа. Целует долго, вплетая тонкие пальцы в мокрые волосы, массируя кожу головы. Руки, рвущие его одежду и трогающее везде с силой и нажимом, останавливаются. Гладят растревоженные собственными касаниями участки, и губы двигаются в ответ, тепло и любяще.       Тьма в глазах меркнет, стирается любовью Аурума, зажигаясь светлым и ярким пламенем по краям коньячной радужки. - Прости меня, Зоренька, - шепчет в губы самые, жмется виновато, как провинившийся пес, целует синеющие засосы на шее, извиняясь, тычась носом в волосы на виске. Аурум не может сдержать самодовольной усмешки, позволяет ласкать себя, упиваясь прежним Романом, родным, его только. - Где подрался? - Я тебе потом расскажу… - Роман! – рычит, хватая за плечи и заставляя оторваться от себя. - Правда расскажу, Зоренька, но потом, ладно? – понуро голову опускает, взгляд отводя. Золото вздыхает тяжело, на кровать своего бедового усаживает, доставая с полки большого шкафа аптечку и опускаясь на постель рядом. Обрабатывает руки любимого, игнорируя болезненное шипение на касание перекиси. Рома морщится, но рук не отдергивает, разрешая сделать с собой всё, что Золоту будет угодно. Порывается обнять виновато, но терпит, смиренно и верно.       Срывается, когда аптечка возвращается в шкаф: хватает Аурума за руку, утягивая к себе на постель и крепко обнимая, пряча лицо на обнаженной груди металла и оставляя осторожные, мокрые поцелуи. Золоту щекотно, и он не может сдержать глупой улыбки, когда ловит поднятый на него просящий взгляд. - Горе ты мое луковое, - разрешает поцеловать себя лаской в голосе, и невольно тает, когда умелые губы касаются его.       Оставляет себе в голове отметку разобраться с произошедшим после, в обязательном порядке.       После, когда Роман закончит дарить ему свою любовь.       И терпкое, жгучее удовольствие, обещанное упирающимся ему в бедро стояком.