Сборник: Химия

- Прости меня, - задушенный шепот в тишине уже давно отреставрированной кухни. Но реставрация – слово неправильное, совсем неподходящее. Тогда, после той ночи, о которой оба не хотели вспоминать, уже через чертову молчаливую и невыносимую неделю, Золото оповестил его в письме, что они переезжают. Писать письма, когда вы живете в одном доме – странно, но Аурум не подарил ему ни звука, сколько бы Рома не ползал в его коленях и не умолял. Общался с коллегами, уходил выпивать со Свинцом, но с ним – не единого слова. Он не позволял себя трогать, не позволял находиться с ним в одном помещении, даже взглядом не одаривал, превращая каждый чертов день в пытку. Невыносимую, сводящую с ума, от которой Роман не только волосы рвал на себе, но и на стены лез, хватаясь за бутылки со спиртным и напиваясь до беспамятства. Вырубался сразу, не успевая учинить бардака, и просыпался в одиночестве на полу разрушенной им самим гостиной, в которой так и не начался ремонт.       Собирал вещи молча, не напрягая подобными мелочами Аурума, и покидал полюбившееся жилье на своей машине в полном одиночестве: Зоренька к нему в автомобиль не сел, отправился на своем, прислав адрес в сообщении.       Бром был благодарен, и преисполнен надеждой, когда увидел на экране своего смартфона название улицы и номер дома.       Новая квартира была больше и роскошнее старой: Золото не экономил. Гостевая спальня встретила его холодом и тишиной, съедающей душу и сердце, но Бром не спорил. Разложил вещи, свои и любимого, попросил прощения еще несколько раз и отправился готовить ужин. Дни тянулись медленно, как жвачка, и уничтожали его изнутри. Золото проводил дни в своем кабинете и в отдельной спальне, позволяя Роману ухаживать за собой: галоген хорошо готовил, прибирался и заваривал кофе, принося его в кабинет и молчаливо удаляясь, бросая лишь… - Прости меня.       Но Золото не прощал. Ни через неделю, ни через месяц. Свинец говорил, что нужно время. Свинец говорил, что все наладится. Свинец говорил потерпеть. Бром слушался, не спорил, не пытался переубедить.       Извинялся. Извинялся. Извинялся.       Цветы – свежие каждый день. Красивые, пышные букеты. Каждый день разные, необыкновенные, дорогие. Дорогие подарки, пылившиеся на многочисленных полках, любой каприз из написанных аккуратным подчерком записок: Золото общался с ним исключительно так. Бром хранил каждую из них, собирая клочки бумаги в прикроватной тумбе. Плакал, срывался и умолял, когда тишина выворачивала наизнанку. Хоть слово, хотя бы одно, пускай и дерзкое, злое, но одно…       Он уже не был уверен, что существует. Хотя бы в жизни Золото. Для него он мертв – Бром понял это почти сразу, и никак не мог это исправить. - Прости меня, - задушено, и коленки уже так болят от частых на них падений. - Прости меня, - но Золото не слышит его. - Прости меня, - и взгляд, обращенный на павший в который раз Бром, как отрезвляющая пощечина. Алуев смотрит, не веря, дрожа от невозможности момента. Строгий фиалковый взгляд заинтересованный, задумчивый, и слова застревают в глотке вместе с извинениями. - Десять тысяч раз, - изрекает Аурум, отпивая из чашки приготовленного любовником кофе. Бром не понимает, теряется, слишком радуясь даже такой незатейливой фразе. - Зоренька, я не понимаю, прости меня, я… - Ты извинился десять тысяч раз, - пожимает плечами Золото, отталкиваясь от тумбы и делая несколько шагов навстречу. Бром мотает головой, щипает себя за руку, убеждаясь, что происходящее на сон. - Зоренька, я извинюсь еще столько же, ты только… - Поцелуй меня, - аккуратно ставит чашку на стол, наклоняясь к стоящему на коленях Брому и помогая ему подняться. Брому кажется, что его трясет, и это действительно так: руки дрожат, как у тяжело больного. Обхватывает красивое лицо возлюбленного, наклоняясь к губам и замирая, все еще не уверенный, что ему действительно можно. Прижимается к губам касанием бабочки, и Аурум не выдерживает сам: хватает за волосы на затылке, притягивая к себе ближе и сплетаясь с галогеном в поцелуе, больно ударяясь зубами. Прижимается, совершенно его не боясь, упивается ласками губ и языка, довольно жмурясь.       А Бром целует, целует, целует…       Касается, гладит, плача вновь, но от счастья уже, такого сильного, что кружит голову, что ноги подкашиваются, и если бы не Аурум, то непременно бы упал. Не помнит, как они оказываются в спальне Золота, или же их общей теперь спальне? Ведомый, садится на постель, дурея от приятной тяжести на своих коленях. Золото хмурится, недоволен чем-то, и Романа скручивает страх: он снова сделал что-то не то? Слишком рано? Он теперь противен ему? - Мне самому всё делать, или ты соизволишь, наконец-то, сделать мне хорошо? – фыркает, и задорно смеется, когда его вжимают в мягкие простыни, и целуют всего. Раздевают медленно, неторопливо, покрывая каждый обнажившийся участок тела поцелуями. Ему щекотно, приятно и хорошо: тишина сводила с ума не только галоген. Металл нуждался в нем всегда, но перешагнуть обиду и гордость – не мог, сколько бы усилий не прилагал.       Но это же Рома, его нежный и ласковый мальчик.       Стонет, когда губы Алуева обхватывают его уже крепко стоящую плоть. Бром берет глубоко, старается даже чересчур сильно, доводя до разрядки. Глотает, поднимая на металл виноватый и влюбленный взгляд, и трется о подставленную ладонь щекой, словно кот. Жмурится довольно, прижимаясь щекой к подтянутому животу и рисуя пальцами узоры на бледной коже. - Я коленкой чувствую, что ты еще не закончил, - улыбается Аурум, смаргивая слезы облегчения, от того, что все теперь точно наладится. - Перебьюсь, - хрипло отзывается Бром, оставляя сотый поцелуй на бархатной коже живота. - А я еще не насытился, так что будь добр, хватит разводить сопли и не останавливайся, - капризничает, и нет для Ромы счастья больше – чем эти самые капризы. - Всё, что ты пожелаешь, - и щелчок новенького флакона со смазкой, очень даже приятный звук. - Никогда не останавливайся, - не веря, что произносит это, шепчет Золото.       Бром, безусловно, выполнит и этот каприз.