Козырной валет

      За последующую неделю от Ленского не приходит ни весточки.              Онегин бы слукавил, скажи он, будто не надеялся вскоре после расставания на приеме у Лариных получить письмо с согласием встретиться, однако понимал, что одного желания Владимира, вероятно, для того недостаточно. Думы о том, какое именно положение занимает Ленский при графе, порой тревожили разум Онегина. Особенно когда дневная суета, связанная с решением дел поместья, коих после кончины дяди осталось изрядно, успокаивалась, даруя приятные часы с бокалом вина на веранде или же в уютном кресле в гостиной с широкими окнами, сквозь которые вплоть до самого заката мягко лилось солнце. Однако к единому выводу Евгений так и не мог прийти. От одной мысли о том, что Ленский мог находиться со Стоцким не только в тесных деловых, но и крайне личных сношениях, на душе становилось прескверно.              Отчего же Ленский так запал ему в душу? Онегин и сам не мог полностью истолковать порывы своего сердца, но в одном был уверен: Владимир отличался от всех его прежних временных пассий и увлечений. Никогда ранее Евгений не испытывал столь резкого и пылкого интереса к кому-либо. И уж тем более — пусть к молодому, красивому — но всё же мужчине. Стыда, впрочем, Онегин ни толики не испытывал. Скорее, некий душевный трепет и отрадное волнение. Отучившись в престижном столичном лицее, Евгений не понаслышке знал о подобном и даже становился свидетелем пылкой юношеской любви однокашников. Это не вызывало в нем в ту пору желания самому постичь тонкости однополых страстей, однако и не казалось чем-то столь уж греховным и гнусным. Оттого и симпатия к Ленскому Евгения не беспокоила хотя бы с точки зрения благопристойности: собственное мнение, как и в прочих делах, волновало его гораздо сильнее. Беспокоили лишь обстоятельства в лице графа Стоцкого, с коим Владимир был крепко повязан.              Уподобляться кляузникам Онегин не желал и стойко им сопротивлялся, пока на второй неделе затишья и безвестья от Ленского в очередной раз не оказался за чаем у Лариных.              — Не изволите ли прогуляться по саду? — спрашивает Онегин, уже предлагая Татьяне руку, за которую та берется почти без промедления, хоть и с должной ей скромностью. От Онегина не укрывается взгляд Прасковьи Архиповны, ее матери, который, вне всяких сомнений, лучится надеждой, что рано или поздно удастся сосватать дочь за молодого соседа.              Отведя молчаливую Татьяну на достаточное расстояние, хоть и под неустанным присмотром нянюшки, как тому подобает, Онегин первым заводит разговор, который, не лукавя, замыслил еще накануне.              — Что вы знаете о месье Ленском?              Кажется, вопрос застает Татьяну врасплох. Подняв на Онегина взгляд боязливой лани, Ларина мешкает, вновь опускает взор и лишь затем тихо, но уверенно отвечает:              — Я не доверяю слухам, о которых вам поведала Оля.              — Вы в своём праве, и оно достойно почтения. Только я спросил не об этом.              — Но… — робко начинает Татьяна, однако ввиду симпатии к Онегину как будто не в силах перечить. Особенно когда его ладонь как бы невзначай накрывает ее, ту, что крепко держит Онегина под руку. — Может быть, вам лучше спросить Олю, — неуверенно предлагает Ларина. — Право слово, мне неловко повторять кривотолки.              — Не имею ничего против вашей очаровательной сестры, но ваша компания мне, признаться, в разы милее. Да и, сдается мне, вы не позволите себе возводить напраслину, — вкрадчивым тоном увещевает Онегин. Он и в самом деле не жаждет выслушивать молву о Ленском от Ольги, ведь судя по прошлым ее суждениям, та придерживается крайне нелестного мнения. От Татьяны же он намерен услышать лишь общие факты.              — Хорошо, — соглашается Ларина. — Тогда давайте пройдем в беседку.              Дойдя до указанного места, Онегин остается у входа под сводом крыши и прислоняется спиной к краю резной арки. Татьяна же усаживается на скамейку. Кладет на колени сложенный зонтик из белого кружева, водит по нему пальцами — Онегин не подгоняет, не давит и ждет.              — Наша семья довольно давно водит знакомство с Ленскими, — продолжая избегать взгляда Евгения, начинает Татьяна. — Наши матушки даже лелеяли мысль о том, что Владимир и Оля однажды вступят в законный брак, и всё к тому, кажется, шло. Все ждали возвращения Владимира из пансионата в Германии. Но однажды Ленские неожиданно прекратили как сами появляться на приемах, так и принимать кого-либо у себя в Красногорье. Тогда и пошли первые толки о крупных карточных долгах Фёдора Николаевича, и что он проиграл состояние, а вместе с ним и поместье. А затем, раньше срока, — по крайней мере, так объявила мама́ — из-за границы вернулся Владимир и почти сразу поселился в доме графа. Тогда он еще почти никуда не выходил со Стоцким, потому и слухов особо не было. Но через год, когда Владимиру исполнилось восемнадцать, он уже постоянно был при Михаиле Денисовиче.              — Но разве запрещено или столь уж вульгарно, дабы молодой дворянин занимал место при знатной персоне? — прервав Татьяну более возбужденно, чем того требовали обстоятельства, задает вопрос Онегин. — Возможно, это необходимо для службы или по любому иному важному назначению. Почему же именно… escorte? — повторив слова Ольги, уточняет он. — Откуда столь пошлое мнение о человеке, который никак себя публично не опорочил?              Вероятно, от Лариной не укрывается то, как взбудоражила Онегина ее речь. Она в легком замешательстве взирает на него со скамьи.              — Во всей видимости, вас и правда отчего-то задевает молва, гуляющая за спиной месье Ленского, — вновь не юля, произносит Татьяна. — Он вам… симпатичен?              Кажется, не ожидая, что вопрос так легко сорвется с ее уст, Ларина тушуется.              — Простите, это совершенно неподобающе — спрашивать вас о столь личных вещах.              Она снова треплет в пальцах зонт, но Онегин садится возле и успокаивающе кладет свою руку поверх, заставляя Татьяну чуть заметно встрепенуться.              — Полно вам, мы ведь друзья, — льстит ей Онегин. А чуть погодя, решив, что некоторой честностью сможет одновременно воздать Лариной за откровенность и отчасти сделать своей пособницей, дабы в будущем при необходимости вновь прибегнуть к ее помощи, добавляет: — И вы правы. Месье Ленский мне… действительно крайне приятен.              Евгений замечает легкий румянец на щеках Лариной. Может быть, та и была слишком прилежной, добропорядочной и до обидного скучной, но при этом никак не глупой, а потому Онегин уверен, что из его речей Татьяна сделала верные выводы о природе возникшего у него расположения к Ленскому. И что несмотря на возможную девичью ревность, Ларина никогда не позволит себе компрометировать Онегина в глазах высшего света.              — Тогда, как ваш друг, прошу, будьте осторожны, — вздохнув, произносит Татьяна и мягко пожимает пальцы Евгения. — Граф Стоцкий известен своим строгим характером.              — Обязательно последую вашему любезному совету, — обещает Онегин сугубо из вежливости. Впрочем, поступать опрометчиво он действительно не намерен. Уж точно не раньше срока, чем удостоверится, что завладел вниманием Ленского полностью. — Хотите вернуться в дом?              Татьяна кивает и принимает руку Евгения, когда тот помогает ей подняться. Едва ли она представляла, что их прогулка обернется подобной беседой о другом человеке, но, к ее чести, она ничем не выдала разочарования. И если как женщина Татьяна Евгению была безразлична, то вот вызвать его уважение и дружеское доверие — заслуга, достойная похвалы.              К исходу второй недели тягостного молчания Ленского Онегин уже изнывает в томлении. Он едва не решается на отчаянный шаг — собственноручно отправить в усадьбу графа письмо на имя Владимира, но в конечном итоге благоразумие побеждает. Кроме того, стряпчий, что распоряжается всеми бумагами дяди и по сию пору продолжает наведываться к Онегину за подписью того или иного документа, вновь ожидает его в Петербурге для получения остальной части наследства: ведь помимо родового гнезда старик, как выяснилось, имел прескромную, по его меркам, квартирку возле Ямской.              Столичная суета совсем не схожа с умиротворяющей обстановкой поместья. Очутившись средь бела дня в круговерти из гомона людских голосов, мужицкой брани у дверей дешевых кабаков, цокота поднимающих пыль лошадиных копыт о брусчатку и прочих, ранее столь привычных для слуха звуков, Онегин ловит себя на мысли, что идея обосноваться в доме дяди на куда более долгий срок теперь не кажется ему чуждой. И дело не единственно в возможности видеться с Ленским — сельская безмятежность также быстро ему полюбилась.              Когда возница останавливает лошадей возле конторы стряпчего, Онегин, устав с дороги, с удовольствием выбирается из кареты наружу. Любезно встретив гостя на пороге, Герасим Афанасьевич предлагает Онегину угоститься чаем, но он отказывается, желая как можно скорее осмотреть вверенную отныне в его пользование квартиру дяди, после чего откланяться и провести вечер в местах куда более увеселительных, чем контора поверенного.              Впрочем, посещение действительно не отнимает у Онегина много времени. Квартира хоть и впечатляет размерами и недурной меблировкой, желания в ней поселиться не вызывает, так что Евгений договаривается о возможности сдать внаем комнаты на усмотрение стряпчего. Закончив с ревизией, возвращаться, однако, тем же днем в имение Евгений не планирует: день клонится к вечеру, и обратный путь в такой час кажется чересчур утомительным предприятием. Поблагодарив Герасима Афанасьевича за работу и поручив тому дальнейшее управление наследством, первым делом Онегин отправляется отобедать в «Палкинъ»: с момента завтрака он изрядно проголодался.              — Онегин, друг мой, ты ли это? — зычный мужской голос отвлекает Онегина от трапезы, а следом напротив усаживается обаятельный молодой человек со светлыми волосами, в свободно расстегнутой на шее форме улана, и в нем Евгений тотчас же узнает своего лицейского приятеля Родиона Рыжкова.              — Здравствуй, Родион. Как видишь, я, собственной персоной, — с легкой улыбкой отвечает Онегин. Вытащив из-за воротника салфетку, промакивает губы и откладывает ту в сторону. К счастью, он почти закончил с последним блюдом, а посему нежданная беседа не вызывает в нем неудовольствия от прерванной трапезы.              Не то чтобы они с Рыжковым были такими уж закадычными компаньонами в годы ученья, однако тот отличался заводным, легким нравом, так что еще до отбытия Евгения из Петербурга вместе им доводилось не раз повстречаться в светских салонах, на вечерних балах и побалагурить за закрытыми дверьми джентльменского клуба, куда оба частенько наведывались.              — Давно о тебе не слышно. Неужто решил остепениться? — выражая наигранное удивление, любопытствует Рыжков.              — Вынужден был заняться делами наследства в связи с кончиной моего достопочтенного дяди. Так что пока отдаю всего себя сельской жизни, — усмехается Онегин и, не преминув отметить, добавляет: — Зато ты, как вижу, не обременен долгом службы.              — В понедельник вновь заступаю, — без явного сожаления рапортует Рыжков, а затем резко поднимается, заставляя гостей за соседними столиками обратить на себя внимание, и предлагает: — Вставай, друг мой, раз уж сама судьба нас сегодня свела, то негоже будет так быстро расстаться. Да и ты, наверное, соскучился по светской кутерьме. Отправляемся к Елисееву!              Не строя особых планов на остаток вечера, разве что совершить легкий променад перед сном, Онегин не противится предложению, и сам не прочь развеять скуку в месте, с которым связано немало приятных воспоминаний. Да и зная характер Рыжкова, вряд ли тот отступился бы от затеи уломать Онегина составить ему компанию.              До дома Елисеева на Фонтанке, где и располагался излюбленный столичным бомондом клуб для джентльменов, добираются пешим ходом. По пути Онегин выступает любезным слушателем полковых историй Рыжкова, сам предпочитая особо не распространяться о личной жизни — впрочем, на то в череде речей его компаньона на вечер фактически и не оставалось места.              Уже при входе Онегин с Рыжковым встречают прихмелевших господ, с одним из которых Родион любезно здоровается, а Евгений лишь кивает из вежливости. Внутри густо пахнет табаком из курительных, расположенных на первом этаже, слишком резко раздражая нюх сразу после свежего воздуха набережной, а раскатистый мужской смех и громкие возгласы возвещают о том, что клуб давно полон гостей.              — Ну что, друг мой? Рюмку водки? Или, может, для начала сыграем? — воодушевленно интересуется Рыжков, панибратски закинув руку на плечи Онегина и ведя его в направлении карточной, не дождавшись ответа. — Фараон? Вист? Или Пикет?              — Пожалуй, лучше бокал портера и устрицы, — отвечает Евгений, на что Родион разражается удалым смехом.              — Помилуй, Онегин, неужто еще не напотчевался в «Палкине»? Или, быть может, молодой барин разучился развлекаться? — с хитрым прищуром задает вопрос Рыжков. И чуть тише, почти заговорщически: — Или же у заядлого холостяка появилась наконец возлюбленная, усмирившая бравый пыл повесы и сердцееда?              — Боюсь, что разочарую тебя, mon ami, но ты полностью заблуждаешься, — хмыкнув, отвечает Онегин и высвобождается из хватки Рыжкова. — Да и мы только прибыли. Куда спешить? Или так стремишься проиграться?              — А ты все такой же острослов, Онегин, — усмехается Рыжков. — Мне всегда в тебе это нравилось, еще в наши дни в лицее. Эх, прекрасная была пора.              — Тоскуешь?              — Le souvenir est le parfum de l’âme.              В итоге, сговорившись, что Онегин присоединится к Рыжкову за карточным столом чуть опосля, молодые люди расходятся.              В ресторане, как ни странно, довольно спокойно и несуетливо: вероятно, господа предпочитают пить за игрой и в курительной. Решив взять вместо портера шампанского, Онегин выходит с бокалом в холл, едва не столкнувшись с торопливым официантом, явно спешащим выполнить очередной заказ кого-то из гостей клуба. Возле красивой винтовой лестницы с мраморными ступенями, ведущей в гостевые комнаты, где можно остаться на ночь, Онегин становится свидетелем того, как более трезвые собутыльники сопровождают в номер окончательно перебравшего товарища, горланящего, что ему требуется еще выпить и наведаться к некой мадемуазель Самохваловой для вечернего рандеву. Привычная в этих местах картина. Сам Онегин никогда не позволял себе злоупотреблять спиртным настолько, чтобы после быть не в силах воротиться домой. Воспитание и достоинство, к счастью, никогда не покидали его.              Неожиданно распахнувшаяся прямо перед носом Онегина дверь одной из карточных, а следом и вылетевший наружу под отборную брань самым неприглядным манером юнец, вынуждают Евгения поспешно отшатнуться с пути, отчего под ноги из едва пригубленного бокала досадно проливается отменное шампанское.              — Щенок! Шваль беспородная! И ты мне будешь указывать?!              Будучи невольно вовлеченным в сию возмутительную сцену, Онегин, к своему удивлению, обнаруживает в побагровевшем от ярости и растрепанном мужчине самого Михаила Денисовича Стоцкого. Двое куда более низкорослых и щуплых мужчин пытаются усмирить его бурный пыл, придерживая Стоцкого под руки, но тщетно, учитывая внушительные габариты графа.              — Чтобы мне, графу Стоцкому, смел угрожать жалкий ублюдок! — продолжает неистовствовать Стоцкий, с легкостью вырвавшись из хватки, отчего развалившийся на полу молодой человек в страхе начинает ползком пятиться прочь от грозно нависающей фигуры. — Я из тебя всю спесь выбью, стервец!              — Помилуйте, Михал Денисыч, пусть ступает с богом. Вернемтесь, — уже почти жалостливо пытается вразумить один из тех, кто силится остепенить графа, в очередной попытке оттащить того вглубь карточной комнаты. — Он здесь более не появится.              Удивительно, но Стоцкий, хоть и дыша как загнанный конь, замолкает и лишь грозно глядит на юношу, копошащегося на полу в попытке встать на трясущихся ногах. Однако прежде чем развернуться, Стоцкий по-мужицки грубо, со смаком харкает в сторону опального гостя, заставив того вздрогнуть.              Не имея представления, что послужило причиной сей нескромной интерлюдии, Онегин, однако, не испытывает ни малейшего желания узнать детали, а лишь задается единственным занимающим его интерес вопросом: здесь ли Ленский? Дверь карточной, куда ретировался разгневанный граф, чуть приоткрыта, и Евгений, надеясь, что внимание присутствующих все еще занято обузданием нрава Стоцкого, окидывает пропитавшееся алкогольным смрадом помещение в поисках вожделенной фигуры. Но Ленского, к великому разочарованию, не обнаруживает.              — Водки мне! Пусть несут еще! — громыхает осипший от криков голос графа ровно в тот момент, когда Онегин уже шагает прочь от карточной.              Обещание присоединиться к Рыжкову в игре теряет для Евгения всякий вес, и, обуреваемый надеждой застать в клубе Ленского, он ловит возле входа лакея.              — Чем могу быть полезен, месье? — услужливо интересуется тот.              — Скажите, граф Стоцкий прибыл один или же в сопровождении? — аккуратно осведомляется Онегин.              — Я лично встречал его сиятельство и точно могу заверить, что тот был в компании молодого господина, — вышколенно отвечает лакей.              — А вы, случаем, не знаете, где сейчас этот господин?              — Если не ошибаюсь, он изволил выйти наружу минут этак пять назад, — отчитывается мужчина в ответ.              — Благодарю, — бросает Евгений и тотчас же шагает к выходу из здания.              Несмотря на движущиеся к концу белые ночи, смеркалось в Петербурге все еще довольно поздно, и посему небо над Фонтанкой оставалось по-прежнему ясным и безоблачным. Замерев на тротуаре, Онегин озирается по сторонам, высматривая знакомый силуэт, и с отрадным трепетом замечает чернявую макушку Владимира. Тот стоит на набережной, спустившись по одной из ведущих на пристань лестниц, оттого взор Онегина и не обнаружил его без промедления.              — На берегу пустынных волн       Стоял он, дум великих полн,       И вдаль глядел… — цитирует одного талантливого современника и доброго приятеля Онегин, подойдя и замерев на верхней ступени.              Услышав его голос, Ленский оборачивается, и от внимания Евгения не уходит промелькнувшая в глазах юноши смесь удивления и, без сомнения, определенной радости.              — Евгений? Вот так встреча, — произносит Владимир, кажется, стараясь звучать сдержаннее, словно иначе выдаст вмиг овладевшую им взволнованность, оттого что его застали врасплох. — Что вас привело сюда?              — В клуб Елисеева? Или вы имеете в виду конкретно это место, где я нашел вас одиноко стоящим и погруженным в загадочные думы? — уточняет Онегин, медленно, ступень за ступенью, спускаясь вниз к Ленскому.              — Скорее, второе, — честно произносит Владимир. Его руки сцеплены за спиной, а когда Онегин равняется с ним на пристани, слегка кивает в знак приветствия. — Рад вновь с вами свидеться.              — Взаимно. Хоть и надеялся, что это случится раньше и не по воле случая, — с легкой укоризной замечает Онегин, не сдержавшись.              — Но ведь я вам ничего не обещал, — с достоинством выдержав плохо завуалированный упрек, парирует Ленский, однако следом добавляет: — Лишь то, что уведомлю вас в случае возможности. Как видите, оной доселе не приключилось.              — Неужели граф настолько привязан к вам, что не выдалась даже пара свободных часов? — удивляется Онегин, от глаз которого не скрывается, как по лицу Владимира словно пробегает тень при упоминании Стоцкого.              — Боюсь, у меня нет иного выбора, — скорбно заявляет Ленский. — И здесь я тоже, увы, не по собственному желанию. Не имею страсти к подобным вульгарным заведениям.              Ленский шагает вперед, становясь на самый край пристани, чем невольно беспокоит Онегина, который предупредительно берет Ленского под руку.              — Владимир, будьте же благоразумны. Гранит скользкий, ненароком можно и искупаться, — уведомляет Евгений, когда Ленский послушно отступает на куда более безопасное расстояние.              — В таком случае, неужели вы не поспешили бы на помощь утопающему? Или вы не умеете плавать? — с ироничной усмешкой интересуется Ленский.              — Если бы тонули вы, я бы, разумеется, прыгнул следом. Но не проще ли вовсе избежать необходимости окунаться в реку, когда на то нет реальной нужды?              Ленский в ответ одаривает Онегина молчаливым взглядом и легкой улыбкой, явно сделав ему одному известные выводы.              Понимая, что по-прежнему касается чужой руки, Онегин плавно съезжает пальцами вниз по ткани сюртука Ленского, а затем намеренно задевает мягкую кожу на тыльной стороне ладони, попутно успевая отметить ее холодность.              — Вы замерзли? Хотите, зайдем внутрь? — предлагает Евгений.              — Нет, благодарю, — Ленский мотает головой. — У меня всегда холодные руки, это не повод для беспокойства. К тому же, не имею ни малейшего желания возвращаться в духоту и насквозь пропитанные табаком стены. Кажется, что от меня самого смердит, словно от пепельницы.              Ничего не говоря, Онегин подступает едва ли не вплотную к Владимиру, цепляет пальцами ниспадающий на плечо витой локон и подносит к лицу, вдыхая аромат.              — Отнюдь, вы пахнете крайне приятно, — выносит вердикт Онегин чуть пораженному его действием Ленскому. Стоит, однако, отдать Владимиру должное — тот лишь слегка пошатнулся, да и то быстро унял порыв, послуживший скорее чем-то вроде рефлекса, нежели реальным желанием отстраниться прочь от Евгения. — Разве что тонкий флер табака коснулся вас, но не более. Полагаю, он вскоре исчезнет, если вы еще немного пробудете на свежем воздухе.              — Тогда, может быть, прогуляемся? — неожиданно первым выдвигает предложение Владимир и вновь, как тогда у Лариных, настороженно кидает взгляд в направлении здания.              — А как же граф? Не боитесь, что вас хватятся и начнут поиски? — интересуется Онегин, осознавая, что его слова буквально пронизаны вызовом.              — Поверьте, я провел изрядно времени подле Стоцкого, чтобы изучить его дурные привычки. А посему осведомлен, что ранее трех пополуночи он не сдвинется с места, будучи занятым исключительно выпивкой, картежничеством и утопая в дыме сигар, пока его, мертвецки пьяного, не отнесут в заранее отведенную наверху комнату, — устало сообщает Ленский, вновь бросая на одно из окон дома полный презрения взгляд.              — Вы уверены, что мне следовало это услышать? — изумляется Онегин сей откровенности.              — Если сам граф не скрывает того, каким утехам он предпочитает предаваться каждую неделю, то какой смысл тревожиться об этом мне? — пожав плечами, поясняет Владимир.              — А вы?              Ленский вскидывает черную бровь.              — Разве не должны быть при графе все это время? — дополняет свой вопрос Онегин.              — Мне становится дурно, когда я продолжительно нахожусь в прокуренных, душных комнатах, среди шума и криков пьяных мужчин. Поэтому граф разрешает мне удалиться на время его увеселений. В такие моменты я всё равно бессилен, — утоляет его любопытство Ленский, а после возвращает Онегина к своему первоначальному вопросу: — Так вы прогуляетесь со мной? Разве не этого вы желали?              Медленно, оставляя позади дом Елисеева, от пристани они шагают вдоль набережной, наслаждаясь тихой, безветренной погодой в надвигающихся сумерках, а Онегин наконец повествует о том, как нежданная встреча с лицейским приятелем удивительным образом привела его прямиком к Ленскому.              — Но вы ведь и ранее были тут гостем.              — С чего вы решили? Боюсь, я не упоминал, что доселе посещал дом Елисеева, — замечает Онегин, заинтригованно глядя на своего партнера.              Как и прежде уже случалось, Ленский отвечает не сразу, будто давая себе время, дабы подобрать слова.              — Нет, не упоминали, — подтверждает тот. А затем выдает: — Но прошлой осенью мне довелось застать вас среди посетителей. К той поре я уже некоторое время выезжал с графом. А здешнее место столь популярно, что вовсе немудрено встретить тут того или иного знакомца.              — Вы запомнили меня? Очень лестно.              — Вы выделялись.              — Чем же?              — Вели себя гораздо благопристойнее многих, — не теряется с ответом Владимир.              — Вы так считаете? — хмыкает Евгений. — Мне говорили, что я тот еще знатный повеса, кутила и бонвиван.              Ленский несдержанно прыскает, согревая сердце Онегина подобной реакцией и складывая впечатление, что чем дальше Ленский от Стоцкого, тем свободнее и раскованней юноша себя чувствует, словно забывает о бремени и обязательствах. Но вдвойне отраднее для Евгения, что никто иной, как он сам, выступает тому причиной.              — Жаль только, мне в тот раз не посчастливилось вас заметить, — добавляет Онегин, понимая, впрочем, что уже тогда Ленский вступил в свою роль escorte, а значит, принадлежал Стоцкому.              — Я все равно не был свободен, — буквально в подтверждение его мыслей произносит Ленский.              — Вы так и не поведаете мне тайну ваших отношений? — рискуя попасть в немилость Владимира, Онегин вновь пытается выведать истину. Естественно, даже не помышляя упоминать беседу с Татьяной относительно слухов о банкротстве Ленского-старшего.              — Евгений…              — Да, помню, это сложно, — предупреждая возможную реплику, заканчивает Онегин, а затем встаёт перед Ленским лицом к лицу и берет его прохладную ладонь в свои руки. — Но, возможно, если вы поведаете мне причины, приведшие к сложившейся ситуации, я смогу оказать вам всю посильную помощь.              Замерев, Ленский взирает на Евгения широко распахнутыми глазами, отчего на мгновение его обуревает непреодолимое желание сжать тело Владимира в крепких объятиях, однако тот быстро справляется с эмоциями, хотя позволяет и дальше прикасаться к себе — благо, рядом не наблюдается никого из поздних прохожих.              — Это касается моей семьи, и я не хотел бы вмешивать вас в наши проблемы, — вздыхает Ленский. — Да и знаете вы меня совсем короткий срок.              — И все же вы мне небезразличны, — не отчаивается Онегин, никогда прежде не замечая за собой столь рьяного желания добиться чьего-либо расположения.              — Но граф Стоцкий не тот человек, с кем стоит вступать в конфронтацию, он сметлив и коварен, уж поверьте, — так же стойко находит аргументы Ленский.              — Однако я готов побороться, если на кону ваша ко мне благосклонность и свобода от уз графа, — пылко изрекает Онегин.              — Прошу, Евгений, дайте мне еще времени, — просит Ленский и отступает назад, отчего его ладонь начинает медленно выскальзывать из теплых рук Онегина. И когда соприкасаются лишь самые кончики их пальцев, Ленский на миг останавливается, будто вовсе и не желая прерывать контакт, и с вернувшейся на его губы улыбкой произносит: — А сейчас давайте продолжим прогулку.              Понимая, что и без того излишне надавил на Ленского, Онегин согласно кивает и занимает место по левое плечо от того, чтобы возобновить их променад. Более о графе ни один из них не упоминал. Беседуют лишь об отвлеченном: Ленский просит Евгения рассказать о годах в лицее, сам же после делится куда более свежими воспоминаниями о времени, проведенном в Гёттингенском университете.              — А прочтите что-нибудь на немецком, — просит Онегин, когда через полчаса они достигают поворота на проспект, ведущий к Обводному городовому каналу, и, решив вернуться окольным путем, поворачивают на Измайловскую .              Ленский задумывается, вероятно, выбирая подходящее произведение, а потом начинает:              — Es reden und träumen die Menschen viel       Von bessern künftigen Tagen;       Nach einem glücklichen, goldenen Ziel       Sieht man sie rennen und jagen.       Die Welt wird alt und wird wieder jung,       Doch der Mensch hofft immer Verbesserung.              Весьма скудные познания Онегина в языке Гете и Шиллера едва ли дают возможность понять процитированные Владимиром строки, однако суть прочитанного отходит на второй план, пока Евгений вслушивается в красивый голос с грассирующим «эр».              — Вам удивительно идет немецкая речь, — делает комплимент Онегин, едва Ленский заканчивает отрывок.              — Отчего же? — удивляется тот.              — Тонко контрастирует с вашим собственным изяществом, — поясняет Онегин и тут же довольствуется проскользнувшим на лице Ленского смущением.              В такие мгновения тот кажется совсем юным, непорочным мальчишкой, которого, к несчастью, погубило присутствие в его жизни Стоцкого. Эта мысль против воли глубоко удручает Онегина, однако он, следуя просьбе Владимира, гонит прочь образ графа хотя бы нынешним вечером.              — Тогда и вам под стать французский, — парирует Ленский. А на вопросительный и ожидающий уточнения взгляд Евгения говорит: — Прекрасно сочетается с вашими льстивыми речами.              Негаданно даже для себя Онегин непритворно весело смеется, поневоле вызывая улыбку и на устах Ленского.              — Неужто мои слова настолько потешные? — дивится Владимир, хоть его красивое лицо продолжает сиять чистейшей улыбкой. — Я ведь был исключительно серьезен.              — Охотно верю.              Ленский некоторое мгновение искоса смотрит на все еще озорно усмехающегося Онегина и в итоге озвучивает:              — И все же вы забавляетесь надо мной.              — Вовсе нет, — отрицает Онегин, качая головой.              — Тогда отчего вы так веселы? — настаивает Ленский. И складывает на груди руки. Того и гляди, осерчав, совершенно по-мальчишески вот-вот отвесит Онегину тумака.              — По той простой причине, что провожу время с вами, и это дарит мне повод для радости, — спешит оправдаться Евгений.              — Вот! — восклицает Ленский, всплеснув руками. — О чем я и говорил. Вы еще тот льстец, месье Онегин.              — Всё, что касается вас, исходит из самых глубин моего сердце, поверьте, — в мгновение уняв дурачество, произносит Онегин, сталкиваясь взглядами с Ленским. — И если для пущей убедительности вы изволите слышать это en allemand, я тотчас же по возвращении домой займусь его изучением.              — Не стоит, — чуть оробев от пылкости подобных слов, отвечает Ленский, вынуждая Онегина с толикой коварства, хоть и абсолютно без дурного намерения, довольствоваться произведённым на юношу эффектом, словно чувствуя в том сугубо свою привилегию.              Возможно, желая отвести смутившую его беседу в иное русло, Ленский интересуется:              — Кстати, когда вы отбываете обратно в имение?              — Сразу поутру, — отвечает Онегин, надеясь, что вопрос не задан из праздного любопытства.              Но Ленский не разочаровывает.              — Тогда не согласитесь ли позавтракать вместе? — предлагает он без колебаний и, вероятно, заранее предугадывая вопрос о Стоцком, уточняет: — Граф едва ли проснется раньше полудня, а то и вовсе очнётся к обеду.              — В таком случае с превеликим удовольствием, — без промедления принимает приглашение Онегин.