Козырной валет

      О том, что он, вероятно, влюбился, Онегин начинает подозревать в момент, когда ловит себя на мысли, что готов считать дни в календаре до следующей встречи с Ленским. Воспоминания о завтраке, что они разделили, встретившись в Петербурге, всю последующую неделю согревали сердце Евгения, пусть даже их утренняя трапеза и не продлилась особо долго: Онегина ожидал вызванный заранее возница, а Ленскому следовало не дразнить судьбу и вернуться обратно к Стоцкому до его пробуждения. Заручившись очередным обещанием, что при первой удобной возможности они вновь обязательно свидятся, Онегин отбыл в имение, на прощание дольше, чем требовалось, пожимая протянутую ему с улыбкой ладонь Владимира.              Еще одной затеей, на которую едва не сподвигла Евгения тоска по Ленскому, стал званый обед. Поначалу Онегину показалось, что повод преотличнейший, дабы не вызывать лишние толки: якобы он, наконец обосновавшись, рад приветствовать гостей у себя в доме по причине новоселья. Однако после разум восторжествовал, говоря, что сие сборище грозит лишь тем, что со всей округи съедутся сваты и сватьи, ну а Стоцкий может и вовсе отказаться от приглашения, а посему и лицезреть Ленского возможности не представится, оттого и затея не понесет ни толики смысла.              В итоге, занимая послеобеденный досуг, Онегин решает ознакомиться с коллекцией оставленных в дядюшкиной библиотеке книг, до коих ранее так и не довелось добраться. Тома́ занимали полки в широких шкафах буквально от пола и до потолка, однако ничего любопытного для себя Онегин, увы, не обнаруживает. Впрочем, себя он, стоит признать, и без того не относил к заядлым книголюбам, а посему редкая книга могла воистину завладеть его безраздельным вниманием. Однако когда взгляд Онегина цепляется за позолоченные буквы, вытесненные на темно-зеленых корешках книг, в голове зарождается удивительно благовидный предлог для встречи с Ленским.              Не откладывая, Онегин шагает к массивному резному столу, ранее служившему дяде для письма, выуживает из ящика лист писчей бумаги, спешно макает перо в чернила и выводит ровные строки с приглашением посетить его имение и ознакомиться с библиотекой, в коей много прелюбопытнейших оригинальных изданий auf Deutsch и томиков стихов, которые всенепременно смогут заинтересовать месье Ленского, увлеченного поэзией и изучавшего литературу в Германии.              Торопливо перечитав содержание и решив, что записка выглядит весьма благопристойно и не несет очевидно двойного смысла, Онегин кличет слугу и велит немедля отправить письмо в усадьбу графа Стоцкого, хотя вручить его следует, по возможности, лично в руки месье Ленского.              Сутки Ленский молчит, и Евгений невольно чувствует беспокойство и легкий укол вины за опрометчивость своего жеста, ведь Ленский ясно сказал, что сам известит о возможности рандеву. Однако на следующее утро вместе с завтраком слуга подает на подносе конверт с аккуратным чернильным вензелем собственных инициалов «ЕО».              — Благодарю, свободен, — выпроваживает слугу Онегин и тут же вскрывает письмо.              Даже несмотря на лаконичность, означавшую, вероятно, что писал Ленский украдкой, его почерк разборчивый, округлый и элегантный — не чета более беглому и размашистому стилю Онегина.              «Ждите в среду к семи. Граф отлучится, после чего смогу нанести вам визит. ВЛ».              Три дня протекают в волнующем ожидании. Начиная с утра, в среду Онегин то и дело проверяет, чтобы дом находился в приличествующем для приема гостя порядке, заранее просит слугу достать из погреба бутылку добротного вина, а кухарку — подготовить закуски и легкий ужин, на случай если Владимир окажется голоден. То и дело Онегин проверяет, который час, но стрелка, словно в насмешку, движется излишне неторопливо.              Когда в семь часов слуга так и не возвещает о прибытии гостя, Онегин самолично выходит на крыльцо и всматривается в дорогу, не слышно ли стука копыт и шороха колес. В какой-то момент ему становится чуть стыдно за свою излишнюю и даже глупую, неподобающую ему взволнованность, будто он юная романтичная барышня, ждущая прибытия возлюбленного кавалера. Хмыкнув и мысленно упрекнув себя за столь несвойственное ему поведение, Онегин разворачивается и возвращается в гостиную, отдавая себе отчет, что Ленский может и вовсе не появиться.              — Макар! — окликает слугу Евгений и, когда тот выглядывает на зов, выдает указание: — Если вдруг ко мне прибудет гость, сразу впусти его, не докладывая, и проводи в библиотеку. А я пока побуду у себя в комнате. И принеси мне вина… Не то того, что я просил достать утром. Обычного.              — Будет сделано, — кивает Макар и исчезает в направлении кухни.              Поднявшись в свои покои, Онегин снимает сюртук, с оттенком разочарования и небрежности отбрасывает тот на спинку стула перед трюмо, а затем ослабляет на шее галстук. Подойдя к окну, вновь как бы невзначай кидает взгляд на улицу, откуда обозревается подъездная дорога, но быстро отшагивает и раздосадованно падает в кресло.              Прежде чем в дверь спальни стучится Макар, Онегин успевает занять себя рассуждением о причине отсутствия Ленского. Что если Стоцкий узнал о плане и воспрепятствовал встрече? А может быть, отбыв, забрал протеже с собой — разве не так он поступал доселе? Или же вовсе отменил все дела и остался дома, а посему и речи быть не могло о том, чтобы Владимир удалился в его присутствии из имения? Не остается забытой и мысль о том, что Ленский сам посчитал свой поступок неподобающим и передумал являться. Однако Онегин вмиг ее отметает, заверяя, что взаимная приязнь Ленского ему вовсе не чудилась.              По истечении двух бокалов и десятка страниц книги, содержание которых все время ускользает от Онегина, снизу доносятся голоса, заставляя его встрепенуться. Может, это Макар и Авдотья — кухарка — переговариваются о чем-то? Однако вскоре раздается топот Макара по лестнице и следом голос из-за двери:              — Барин, вас ожидают в библиотеке, как и велели.              — Иду, — громко отвечает Онегин, поднимаясь. — И принеси вина. Хорошего.              Встав перед зеркалом, Евгений поправляет волосы, галстук, но слегка разгорячившись от выпивки, оставляет сюртук на стуле — в конце концов, он у себя дома и может позволить себе некоторую вольность.              Когда Онегин входит в библиотеку, Ленский стоит возле камина к нему спиной и даже, кажется, не замечает появления хозяина, успев увлечься книгой.              — А я уж было и надеяться перестал вас увидеть, — произносит Онегин, как можно тише подобравшись к гостю.              Ленский едва заметно вздрагивает. Захлопнув книгу, медленно поворачивает голову и встречается взглядом с Онегиным, стоящим сразу у него за плечом.              — Вы напугали меня, — на зависть спокойным голосом, однако, сообщает Ленский.              — Простите, — совершенно не сожалея, отвечает Онегин, чувствуя за свое ребячество некоторую сатисфакцию.              — Нет, это мне стоит извиняться за опоздание, — парирует Ленский, теперь целиком оборачиваясь к Онегину, а затем опускает взор на томик в своих руках, добавляя: — И что позволил себе без разрешения взять вашу книгу.              — Берите любую, какую пожелаете, — щедро заявляет Онегин, жестом обводя периметр библиотеки. — Ведь для этого я вас и пригласил.              — Лишь для этого? — слегка приподняв бровь, уточняет Ленский.              Онегин удовлетворенно хмыкает.              — И чтобы отведать с вами изысканного вина, которое я держал именно для подобного случая. Совестно пить его в одиночку.              Обмен молчаливыми взглядами длится еще пару секунд, пока в библиотеке не появляется Макар, неся откупоренную бутылку с бокалами, а следом, с закусками на подносе, входит и Авдотья.              — Благодарю. Оба на сегодня свободны, ваша помощь более не потребуется, с остальным мы с месье Ленским управимся самостоятельно, — с очевидным намеком ни в коем случае не мешать им и не отвлекать, извещает Онегин, после чего слуги, поклонившись, удаляются, оставляя их с Владимиром тет-а-тет.              Разлив вина, Онегин подает первый бокал Ленскому и, прежде чем оба выпивают, коротко салютует.              — За прекрасный вечер.              — Вы позволите? — после паузы спрашивает Ленский, кивая на полки позади Евгения.              — Чувствуйте себя как дома.              — Боюсь, не самое удачное сравнение, — вздохнув, замечает Ленский, вероятно, имея в виду дом Стоцкого.              — Неужто граф не позволяет вам читать? — удивляется Онегин, вставая у Владимира за спиной, довольно близко, так, что до его нюха долетают приятные нотки одеколона, отчего Онегин едва подавляет порыв зарыться носом в черные кудри.              — Отнюдь. Он и сам весьма начитан, хотя наши вкусы чрезвычайно разнятся, — замечает Ленский, попутно скользя длинным ухоженным пальцем вдоль корешков книг. — Как и представления о том, как именно стоит проводить досуг. Хм…              — Хотите взять эту? — уточняет Онегин и, шагнув вбок, накрывает своей ладонь Владимира, замершую будто бы в ожидании разрешения вытащить с полки том. — Позвольте, я помогу, — предлагает Евгений, как если бы без него юноша не справился со столь пустяковой задачей.              В момент касания Онегин вновь отмечает холодность кожи Ленского, контрастирующей с его собственной горячностью: то ли от вина, то ли от близости своего прелестного гостя.              Когда книга наконец оказывается у Ленского, Онегин, продолжая нависать над его плечом, спрашивает:              — Кант? Кажется, вы упоминали, что увлечены его трудами.              — Да. Верно.              Ленский проводит по обложке кончиками пальцев, почти ласково, невольно вынуждая Евгения завидовать сей бездушной вещице.              — О чем она?              — «Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного». Я читал лишь выдержки, но был весьма заинтригован суждениями Канта на сей счет. — Ленский неожиданно оборачивается, едва на сталкиваясь носами с Онегиным. Его лицо выглядит вдохновленно, блеск глаз завораживает, на щеках тонкой вуалью залёг румянец. Неужели бокал вина и книга способны так взбудоражить и еще сильнее приукрасить его черты? — Могу я позаимствовать ее на время?              — Вы можете забрать ее навсегда, — искренне и без колебаний отвечает Онегин, на короткое мгновение скользя взглядом по чувственным губам Владимира. — Мой вам подарок.              — Но… она весьма ценная, — замечает Ленский в легкой растерянности. — Это одно из первых изданий.              — Вот видите, а я даже не подозревал. Поэтому ей следует быть у вас.              Ленский смотрит на книгу, вновь переводит сомневающийся взор на Онегина.              — Это ни в коем разе ни к чему вас не обяжет, — дополняет свои слова Евгений, подозревая, что Владимир мог счесть его подарок неким знаком или, не приведи господь, бестактным намеком, пусть даже сам Евгений и позволял себе с начала их встречи некоторые порочные фантазии.              — В таком случае… большое спасибо, — благодарит Ленский и, совершенно приводя Онегина в замешательство подобным жестом, запечатляет на его щеке скромный поцелуй, после чего поспешно отходит, будто страшась наказания.              — Ммм… еще вина? — взяв бутылку, предлагает Онегин первое, что приходит на ум, дабы не пребывать в неловком молчании.              — Пожалуй, — соглашается Ленский, одной рукой по-прежнему бережно прижимая подаренную ему книгу к груди. — И правда, вкус отменный.              Он фактически наполовину опустошает преподнесенный бокал, еще больше разрумяниваясь, отчего становится совершенно и непозволительно очаровательным в глазах Онегина.              — Не желаете ли выйти на воздух? Вечер нынче довольно теплый, — предлагает Евгений, и сам будучи не прочь освежиться. В голове туманом стелется хмельной кураж, отчего он почти готов покориться абсолютно безрассудной тяге сжать в объятиях Ленского, лобызая столь притягательное лицо и влажные от вина губы.              На веранде Ленский подходит к перилам и почти зачарованно любуется хорошо различимым в опустившихся сумерках блином луны.              — Неужели, кроме поэзии и философии, вы увлечены и астрономией? — любопытствует Онегин, встав рядом и бросив на небо лишь мимолетный взгляд, предпочтя наблюдать за куда более милой сердцу картиной.              — Нет, просто люблю смотреть на звезды, — признается Ленский, не отвлекаясь от своего занятия. — Они красивы.              — Но не красивее вас.              — Иногда красота — враг, — замечает Владимир, вздохнув полной грудью. — Вспомните, например, миф о Психее или о Ганимеде, Елене Троянской. Или сказку о мертвой царевне.              Онегин едва ли сомневается, что речи Владимира так или иначе вновь связаны с его жизнью у Стоцкого. Любопытство, как и прежде, гложет Евгения, но ему достает такта умолчать и не терзать Ленского вопросом о его положении. Впрочем, учитывая то, о чем ранее рассказала Татьяна, и то, о чем упоминал сам Владимир, догадаться не так уж и сложно, что у Стоцкого Ленский отбывает некоторую повинность, вероятно, за грехи собственного отца. Знать бы только условия и способ с этим помочь.              — Кстати, — отвлекаясь от любования звездами, Ленский возвращает внимание к Онегину. — Если в будущем вы вновь решите отправить записку, лучше передавайте ее черным ходом через Савву, моего личного камердинера. Он прибыл на службу к Стоцкому вслед за мной, и с ним мы знакомы буквально с детства, так что ему я доверяю, как доброму другу. Так будет благоразумнее.              — Как вам угодно, — обещает Онегин, отмечая при сем, что слова Ленского звучат несомненным позволением и впредь общаться с ним посредством письма, пусть и с осторожностью. — Надеюсь, ранее полученное приглашение не доставило вам проблем?              — Нет, я получил его напрямую от вашего слуги, граф остался в неведении, — заверяет Ленский.              Они так и стоят лицом к лицу, чуть обдуваемые ласковым ветром, приносящим с лугов тонкий цветочный флер. Откуда-то из травы уже раздается стрекот сверчков. Кажется, где-то очень далеко провыла собака, но более до слуха не доносится лишних звуков. Едва отдавая себе отчет, Онегин протягивает к лицу Ленского ладонь и поправляет выбившуюся прядь.              — Сколько у нас времени? — тихо, на грани шепота узнает Евгений.              — Полагаю, не более часа, — отвечает в тех же интонациях Ленский, чуть смежив веки, когда щеки́ почти невесомо касаются пальцы Онегина, прежде чем он отводит руку прочь.              — Хотите ознакомиться с остальными книгами?              — Вы можете ненадолго обнять меня? — смотря прямо в глаза, задает встречный и весьма неожиданный вопрос Ленский, словно и вовсе не слышал, о чем его спрашивают, тем самым в очередной раз за вечер удивляя Онегина.              Боясь, как бы Ленский тотчас же не пошел на попятную, смутившись собственной смелой просьбы, Онегин вмиг сокращает и без того невеликое расстояние между ними, крепко сжимая юношу в объятии. В ответ Ленский гораздо скромнее, словно чуть боязливо, укладывает ладони Евгению на спину, а подбородком упирается в плечо, отчего их лица едва соприкасаются. Позволяя себе то, о чем мечтал ранее, Онегин утыкается кончиком носа в мягкие кудри и глубоко вдыхает пьянящий аромат.              — Помните, я сказал, как впервые заприметил вас у Елисеева? — спрашивает Ленский.              — Как я могу забыть? — усмехается Онегин, медленно поглаживая спину юноши сквозь одежду и отгоняя прочь сладкие, но бесстыдные мысли о том, как ощущалось бы это, не будь между ними этой тонкой преграды.              — Я не был до конца честен… О причинах, почему вы привлекли меня.              — Ну так поведайте о них сейчас.              — Боюсь, я прозвучу тривиально и даже вульгарно.              — Теперь я лишь сильнее заинтригован, — признается Онегин, осознавая, что не существует ни единой причины, которой под силу оттолкнуть его от Владимира.              — Вы были самым красивым среди мужчин, в чьей компании проводили досуг, — выдает Ленский.              Онегин смеется.              — Но не вы ли ранее заявили, что красота — это враг?              — И в битве с вашей я, увы, проиграл, — печально признается Ленский и первым разрывает объятия. — Простите, мне не следовало ничего из этого говорить. Боюсь, ваше вино было чересчур крепким. Вернемся в дом?              И, не дожидаясь ответа, шагает обратно в гостиную.              Остаток отведенного для них времени Ленский проводит в тщательном изучении библиотеки, между делом обмениваясь с Евгением далекими от приватных бесед замечаниями. Выбрав в результате еще пару любопытных ему фолиантов, Ленский оповещает о том, что настал час прощаться.              — Верну книги, как только смогу, — обещает Владимир, стоя на крыльце.              — Не торопитесь, они мне навряд ли потребуются, — заверяет Онегин. — Проводить вас до экипажа?              Ленский качает головой.              — Не стоит. Я справлюсь, благодарю, — отнекивается тот, поправляя под мышкой книжные тома.              — Тогда счастливой дороги. Был крайне рад, что вы откликнулись на мое скромное приглашение, — отвечает Онегин, ощущая дурноту от того, как безнадежно фальшиво выглядит сия сцена. Очевидно, что он не желает отпускать Ленского, да и тот, после произошедшего меж ними на веранде, слишком отчаянно пытается превратить эту встречу в будничный дружеский визит.              Онегин следит за тем, как шаг за шагом фигура Ленского удаляется в направлении ворот. Нужно лишь переступить порог и затворить дверь, но Онегин медлит. А затем ноги сами несут его вдогонку Владимиру. Он хватает юношу за рукав, так, что на землю падают драгоценные книги, прижимает к себе и впивается в горячие уста непродолжительным, но пылким поцелуем.              — Можете ударить, если хотите, — запальчиво произносит Онегин, практически бросая Ленскому вызов, едва оторвавшись от его губ и позволяя покинуть свои объятия.              Ленский сглатывает и обескураженно пятится на шаг, спотыкаясь об один из томов, а когда Евгений придерживает Владимира, уберегая от падения, тот инстинктивно цепляется за его плечо и льнет к телу, тем самым вновь оказываясь в гибельной для обоих близости.              — Зачем? — задает лаконичный вопрос Владимир, взирая сверкнувшими оттенком досады и сожаления глазами.              — Что? Не дал вам упасть? — намеренно уточняет Онегин, безусловно, и без того зная прекрасно, о чем вопрошает Ленский.              — Зачем поцеловали? — Беглый взгляд юноши мажет по губам Онегина, словно тот опасается повторения. А может, сам теперь капитулирует перед желанием. — Потому что я позволил себе проявить непростительную слабость под влиянием момента?              — Вы мне нравитесь. Уверен — это взаимно.              И по глазам Ленского, таким большим, ясным в свете луны, с лёгким отблеском слез, Онегин отчётливо видит: он прав, нет сомнений!              — Это бессмысленно, Евгений. Я — собственность графа Стоцкого. Буквально, — восклицает Ленский, а затем, вновь высвободившись из рук Онегина, нагибается, чтобы собрать книги.              Подняв ближайший к нему том, Онегин протягивает его Владимиру и все-таки ощущает прилив вины: не за поступок, о нет, но за дрожащий по-мальчишески голос и полные печали очи.              — Что мне сделать, чтобы ты стал моим? — абсолютно бессознательно переходя на столь интимное обращение, с полной серьезностью вопрошает Онегин. Но, кажется, лишь сильнее распаляет те безотрадные чувства, что вызвал своим поцелуем.              — Не знаю… — горестно усмехнувшись, пожимает плечами Ленский. — Можете, например, попробовать выиграть меня в карты у Стоцкого, как это сделал он. Кажется, только этого я и стою. Простите, мне правда пора. Доброй ночи, месье Онегин.              Коротко кивнув головой, Ленский спешно разворачивается и устремляется к выходу, оставляя позади застывшего посреди ночного двора Онегина.