Козырной валет

      Утром нового дня, встретившись с Игнатом в условленном месте, Онегин, преисполненный бодрости, держит путь обратно в имение. Возможно, приподнятое настроение питают мысли об очередной скорой встрече с Владимиром на именинах у Ольги Лариной. Или же последний, поспешный, но от того не менее пылкий поцелуй на прощание, прежде чем Ленский скрылся за углом дома на набережной, когда Онегин провожал его в ночи к Елисееву.              — Можете представить меня новым конюхом, когда прибудем, — без предисловий произносит Игнат, сидя в карете напротив Онегина.              На нем вновь надета лишь винного оттенка рубаха и тот же самый жилет. Ни о каком сюртуке и прочих модных атрибутах даже не шло и речи. Несмотря на имя, внешность Кондратьева отчасти с некоторой нарочитостью заявляла о том, что в нем, без сомнения, течёт цыганская кровь. Онегин не был в курсе родословной своего спутника, даже не помышлял интересоваться этой частью его биографии до личной встречи, однако его персона так или иначе постепенно интригует Онегина.              — Это излишне, — отмахивается от предложения Евгений. — Отчитываться перед слугами я намерений не держу, а мнение прочих меня мало заботит. Да и у себя я едва ли принимаю гостей.              — Даже странно, что при подобном образе жизни вы имеете возле себя человека, коего так рьяно стремитесь защитить, — усмехается Игнат и в лоб спрашивает: — Дама сердца?              — Нет. Близкий друг, — не смутясь, отвечает Онегин, надеясь утолить любопытство Кондратьева.              Тот и правда более не задает вопросов. Достает из кармана колоду и с особой ловкостью начинает тасовать карты, волей-неволей привлекая внимание Онегина.              — Где вы научились так владеть картами? — интересуется Евгений, наблюдая, как те юрко и профессионально мелькают меж пальцев Игната, по мановению собираются обратно в колоду и вновь чередуются в невероятных комбинациях.              — Выберите одну, — вместо ответа предлагает Кондратьев и протягивает карточный веер Онегину. — Посмотрите, но мне не показывайте.              Взяв, не раздумывая, как оказалось, десятку треф, Онегин возвращает ее Игнату. Проворно смешав ту с собратьями, Кондратьев выкладывает на колени несколько карт рубашками вверх, задумчиво водит длинными пальцами над ними, словно гадалка на ярмарке, а затем поднимает одну и демонстрирует масть Онегину.              — Угадали, — без особых эмоций подтверждает он, пусть даже сноровка Игната действительно впечатляет. Ведь именно за нее Онегин и выбрал молодого цыгана, в противном случае их пути навряд ли когда-нибудь пересеклись.              — Обычно мои умения вызывают куда больше воодушевления у зрителей, — без намека на обиду отмечает Игнат, продолжая безотчетно, вероятно, по старой привычке, баловаться с картами, не бросив на них даже мимолётного взгляда.              — Вы так и не ответили на вопрос, — напоминает Онегин.              — Моя мать цыганка. Я рос в таборе и с детства умею многое. Мой народ крайне талантлив, — отвечает Игнат с некоторой долей гордости.              — А ваш отец? — нескромно любопытствует Евгений.              — Насколько я знаю, в его роду цыган не было, — усмехается Кондратьев. — Да и от него я получил разве что фамилию. Он помещик, и у него другая семья. Вы, наверное, знакомы с такими историями. Он соблазнил мою мать, говорил, что любит, потом родился я, а он женился на дворянке по воле родителей… Правда, отец признал меня и даже предлагал жить с ним после смерти моей матери. Но к тому времени я уже сам неплохо о себе заботился.              — Судя по всему, вы ни о чем не жалеете?              — Верно. Я доволен той жизнью, что у меня есть, — отвечает Игнат, разбивает колоду на две равные части, а потом, согнув едва ли не пополам, собирает воедино и убирает карты в карман.              — А вы? — задает он встречный вопрос.              Онегин лишь молча вздергивает бровь.              — Сами играете? — уточняет Игнат, однако у Евгения складывается впечатление, будто разузнать тот пытался об ином.              — Время от времени. Но я не азартен, — повторяет свои слова Онегин.              — Однако сейчас готовы прибегнуть к моей помощи ради победы, — кивая головой, вновь ухмыляется Игнат. Кажется, сие выражение чаще прочих занимает место на его привлекательном, тронутом загаром лице.              — Мой интерес не касается денег, — резонно замечает Онегин.              Неожиданно экипаж подпрыгивает на ухабе, заставляя Игната весьма хлестко выругаться.              — Простите.              Онегин приподнимает ладонь, дескать, не стоит и беспокоиться, и улыбается.              — Поверьте, этим меня не сконфузить. Вы не представляете, сколь дерзкие и охальные словечки позволяли себе мои однокашники во времена учебы в лицее.              — Ох уж этот высший свет, — иронично произносит Кондратьев.       

~~~

      По приезде Онегина в имение Макар, встретив барина, явно удивлен, что тот воротился из города не один, но лишних вопросов, как полагается, не задает, и без того не отличаясь страстью к пустой болтовне. Только послушно кивает в ответ на просьбу застелить постель в гостевой комнате и передать Авдотье, что и готовить покамест требуется на двоих.              Забросив уместившиеся в один заплечный мешок вещи в выделенную ему спальню, Игнат тотчас находит Онегина и первым делом спрашивает о конюшнях.              — Вы правда так увлечены лошадьми? — интересуется Онегин, лично провожая гостя к месту.              — Какой же табор без коней? — задорно усмехается Игнат.              Глаза Кондратьева в самом деле горят, стоит ему увидеть выведенных на пастбище скакунов. Онегин знакомит Игната с конюхом и просит обращаться к Макару, коли понадобится о чем-либо спросить. Сам же Евгений, поднявшись в спальню, решает вздремнуть перед ужином, скопив усталости после дороги и полуночного рандеву с Владимиром.              Тем временем за оставшиеся до именин Ольги дни Онегин ежедневно постигает науку карт под умелым наставлением Игната. Тот оказывается чутким и терпеливым учителем, за что Онегин и правда вознаграждает юношу не только звонкой монетой, но и скоростью, с которой он осваивает тонкости картежного мастерства. Помимо того, Кондратьев оказывается довольно занятным собеседником за трапезным столом или же в гостиной, за бокалом вечернего вина, скрашивая одинокие холостяцкие будни. Утомлённые разговором, оба обыкновенно расходятся почивать. В остальное же время Игнат, сколько может, пропадает в конюшнях или на пастбище, предпочитая общество лошадей.              Перед отправлением в назначенный час к Лариным Онегин, кажется, проводит у зеркала куда больше времени и сам тому усмехается: не ради внимания барышень, как в прежние времена, он старается, а ради одного лишь милого сердцу юноши. Сев в кибитку, Онегин в самом благостном расположении духа покидает имение и направляется к реке, близ которой Ларины вместо застолья решили устроить по западной моде нечто вроде fête champêtre.              Если не считать присутствия замужних тетушек и нянюшки сестер Лариных в целях благопристойности, то среди гостей Онегин встречает сплошь лица молодых господ и девиц. Их не столь уж и много — не чета размаху званого обеда или приема, — однако Онегин еще издали, даже прежде, чем виновницу торжества, ищет глазами Владимира. Юноша стоит чуть поодаль, возле раскидистой ивы на берегу и смотрит на воду, словно бы намеренно сторонится толпы. Вновь одинок и задумчив, держится на расстоянии, отчего сердце Онегина сжимается в легкой тоске. Так и тянет устремиться к нему, крепко обнять, облобызать, но приличия и воспитание, конечно, не позволяют подобного за пределами собственных мыслей.              Выразив почтение семье Лариных и поздравив именинницу, поприветствовав малознакомых ему гостей, не вызывающих и толики интереса, Онегин вскоре любезно просит прощения и удаляется прямиком к Ленскому.              — Делить веселье — все готовы:       Никто не хочет грусть делить, — как и в прежнюю, подобную этой, встречу вместо приветствия цитирует пришедшие на ум строки Онегин, а затем равняется плечом к плечу с Ленским.              — Вы всегда завязываете беседу стихами? — спрашивает Владимир, а его лицо мгновенно озаряется пусть еще легкой, но безусловно радостной улыбкой, едва он оборачивается на голос Евгения. В пальцах юноша крутит уже измятую травинку, а его кудри едва заметно шевелит теплое дуновение летнего ветра. Онегин любуется.              — Нет. Но ваш образ невольно навевает мне нечто лирическое, — поясняет Евгений. Неспешно кидает взгляд за спину, проверяя, не находится ли кто возле них достаточно близко, но все заняты празднословием или же, как, например, пара особо активных юношей, добиваются внимания Ольги, коим та пытается одарить всех в равной степени.              — Общайся мы дольше, я бы счел, что это мое неизбежное на вас влияние, — шутит Ленский, а затем, взяв короткую паузу, добавляет: — Кстати, вы сегодня изумительно элегантны.              — Благодарю, — Евгений любезно кивает. — Мне часто говорили, что у меня отменный вкус, — усмехается он.              — К списку ваших достоинств безусловно стоит добавить, что вы также крайне скромны, месье Онегин, — иронично отмечает вдогонку Ленский, заставляя обоих улыбнуться шутливому флирту.              Кто-то из девушек позади заливисто смеется, привлекая их внимание. Владимир смотрит в том направлении, но быстро теряет интерес.              — Отчего же вы, прибыв сюда, не присоединились к остальным? — любопытствует Онегин.              Ленский пожимает плечами и выбрасывает окончательно потрепанный лист в воду.              — Не хотелось смущать гостей более, чем уже есть. Вероятнее всего, меня пригласили исключительно из благоговения перед графом.              — Почему же вы так категоричны? — недоумевает Онегин и в попытке приободрить Ленского говорит: — Татьяна весьма доброго о вас мнения.              — Она лично вам об этом поведала? — интересуется Ленский, куда более пристально вглядываясь в глаза Онегина. — Вы с ней, как я вижу, в добрых отношениях. Кстати, думаю, она в вас влюблена. И очень ждала вашего здесь появления, — будто между прочим замечает Ленский и складывает на груди руки, опять увлекаясь речной гладью.              — Ревнуешь? — понизив голос, задает провокационный вопрос Онегин. И в предвкушении даже сердце под ребрами стучит чуть быстрее.              — А нужно? — резко оборачивается и уточняет Ленский, становясь похожим на себя, неприступно-холодного, как в те мгновения, когда Евгений впервые подошел к нему на первом приеме у Лариных.              — Господа, пойдемте же! Начинаем! — браво окликает их щегольски разодетый молодой дворянин, если память не изменяет Онегину, Хлебников. — Хватит глазеть на воду, когда вокруг такие прелестные барышни.              Онегин почти уверен, что замечает, как Владимир коротко закатывает глаза от сего намеренного позёрства, но вместе с Онегиным смиренно возвращается к празднеству.              — А давайте сыграем в горелки? — предлагает одна из девушек, пухленькая и румяная, когда гости успели отведать закусок и выпивки, а разговоры постепенно начали утомлять.              Большинство яро поддерживает затею, поднимаясь с мест и разбиваясь на пары. Ленский, Онегин и Ларина-старшая остаются, но к ним тотчас же подбегает Ольга и просит:              — Месье Онегин, прошу вас, сыграем, нам не хватает одного человека в пару.              — Помилуйте, я уже не в том возрасте, чтобы бегать и играть в салки, — иронично усмехается он, откровенно ленясь, да и не имея ни крохи желания потакать детским забавам. А затем переводит внимание на Владимира: — Но вот месье Ленский весьма молод и бодр, и, полагаю, мог бы составить отличную компанию.              Ленский, едва не выплюнув обратно в бокал сделанный глоток вина, изумленно хлопает ресницами и с немым вопросом взирает на Онегина.              — Что ж, месье Ленский, в таком случае вы сыграете? — с чуть меньшим энтузиазмом задает вопрос Ольга, однако, к ее чести, тут же благодарно улыбается, когда Ленский встает на ноги.              — Разумеется, благодарю за приглашение.              — Вы ведь так поступили нарочно? — угадывает Татьяна, пока Онегин провожает взглядом спину Владимира.              — Быть может, — туманно отвечает он, пригубив вина.              — Мне печально наблюдать, как Владимир будто заведомо избегает общества, страшась быть для него обузой, — продолжает Ларина, тонко чувствуя то, что Онегин так и не озвучивает ей вслух. Как есть, проницательна не по годам. — Вам тоже?              Татьяна обращает взор на Евгения.              — Вы весьма прозорливы, — не скрывает он. Впрочем, Онегин и сам обещал себе быть с девушкой откровенным, когда позволял случай. Терять ее расположение неразумно. — И думаю, сия наивная забава может сослужить ему службу. Слухи не определяют человека, а лишь калечат. Но и они не вечное ярмо.              — Вы судите справедливее многих, месье Онегин, но, к несчастью, не каждого бог наградил таким даром, — со вздохом замечает Татьяна.              Онегин оставляет ее без ответа. «Увы, — думает он, — я вовсе не так беспристрастен, как вы решили, дорогая Татьяна. Я очарован, пленен Владимиром, во многом эгоистичен и следую на поводу честолюбивых желаний. А прочие для меня до дрёмы скучны, их разговоры пусты, порой откровенно глупы. Я выше них, однако вовсе не из благородства. Но Ленский — словно алмаз в кучке золы, и разрешать кому-либо его порочить я не позволю, пусть даже придется действовать за гранью людской морали».              Когда потеха с горелками оканчивается, гости, довольные, улыбчивые и веселые, возвращаются. От внимания Онегина не укрывается, как Ленский шагает с места игры на пару со спутницей, толкуя о чем-то весьма приятном, судя по благостному выражению на его лице. На щеках от активной игры проступил персиковый румянец, кудри чуть взбились. А глаза блестят озорством и удовольствием. При виде сей радостной для сердца картины Онегин в одночасье ощущает смешение чувств: отраду и непритворную ревность.              — Как вам? Понравилось? — первым делом интересуется Онегин, когда Ленский присаживается с ним рядом.              — Недурно, — сдержанно отвечает Ленский и отпивает налитой из графина воды, чтоб промочить горло. — В детстве меня в сопровождении Саввы иногда отпускали поиграть с деревенскими. Но с той поры минуло изрядно лет.              — Но вы замечательно справились.              — Вы следили? — едва поведя бровью, с любопытством уточняет Владимир.              — Только за вами, — с мягкой улыбкой произносит Онегин, улучив момент, когда Ольга уводит с собой Татьяну и оставляет мужчин наедине.              — Мне казалось, вы находите эту игру развлечением весьма глупым.              — Безусловно, сам я предпочту увеселения иного сорта, — подтверждает Евгений и ведет краем бокала по нижней губе, не отводя взгляда от Ленского. Тот стойко выдерживает, но Евгений отчетливо видит, как кадык на шее юноши дергается, после чего Ленский опять прикладывается к стакану с водой. — Но если вы остались довольны участием, то я искренне за вас рад.              — Вы плут, месье Онегин, — решает Ленский, а уголки его рта слегка тянутся вверх. Владимир обмахивает себя ладонью, немного ослабляет узел на галстуке.              — Хотите вернемся на берег? Там легче дышится, — услужливо предлагает Евгений.              Ленский кивает, но их вновь прерывает голос Хлебникова, по всей вероятности взявшего на себя сегодня обязанности конферансье.              — Уважаемые леди и джентльмены, — с широкой белозубой улыбкой возвещает тот. — Мадмуазель Ольга просит всех собраться на берегу для начала promenade en rivière.              Ленский с вопросом взирает на Онегина, но он лишь чуть пожимает плечам, дескать, следует выполнить пожелание именинницы, даже если лично я предпочел бы сесть в лодку только вдвоем и уплыть подальше от чужих глаз.              На сей раз несколько гостей также предпочитают остаться на берегу, в основном барышни, однако остальные распределяются небольшими группами, дабы разместиться в лодках. За вёсла просят сесть желающих, и Онегину, к счастью, в некоторой мере выпадает удача: с ним рядом — пустослов Хлебников, однако тот немедля вызывается грести, чему Евгений, разумеется, не противится. Вместе с ними в лодке Ольга со своей пожилой нянюшкой, а вот Ленский вновь оказывается подле той самой барышни, что беседовала с ним сразу после игры в горелки. Онегину это не слишком по нраву, но нет, увы, ни единого повода этому воспрепятствовать.              На воде, несмотря на необходимость управлять лодкой, Хлебников то и дело красуется перед Ольгой, острит, болтает, едва ли теряя при этом дыхание, так что можно позавидовать его выдержке. Онегин якобы невзначай оборачивается, находя взглядом уплывшую вперед лодку, где заправляет Ленский. В его движениях видны легкость и изящество, даже в таком обывательском акте, как гребля, требующая банальной физической силы.              Ольга заливисто смеется над благополучно упущенной Евгением шуткой Хлебникова, но он все же для вида делает попытку улыбнуться, дабы не сидеть с кислой миной. Интересно, отголосок еще одного, похожего на тонкий колокольчик смеха — не той ли девушки, что плывет сейчас возле Ленского? Возможно, и он щеголяет остроумием в надежде порадовать компаньонок. Онегин сдерживается, чтобы вновь не оглянуться и не проверить сей факт собственнолично.              Пролетевшая мимо лица мошкара отвлекает Евгения. Он, нахмурившись, отмахивается, а затем слышит за спиной всплеск, как если бы нечто увесистое плюхнулось в реку. Ольга тут же прикладывает ко рту ладошку в ажурной перчатке, Хлебников оставляет весла, и все вместе смотрят, что же стряслось.              У Онегина невольно ухает в груди при виде упавшего за борт Ленского и он сам опасно приподнимается со скамьи, отчего лодка кренится, заставляя Ларину взвизгнуть. Отринув первую крепкую волну беспокойства и в целях безопасности сев обратно, Евгений видит: Ленский, к счастью, довольно уверенно держится на поверхности, да и глубина реки в том участке, кажется, не столь велика. Сплюнув попавшую в рот воду и убрав налипшие на лоб волосы, Ленский передает в руки оставшейся в лодке девицы промокший зонтик, из-за которого, по всей вероятности, он оказался в сей нелепейшей ситуации.              — Нужно его вытащить, гребите ближе, — дает указание Онегин, и Хлебников, кивнув, беспрекословно берется за весла.              Суматоха, вызванная падением Ленского, заставляет всю процессию остановиться.              — Господа, вам помочь? — кричит молодой человек из другой, идущей во главе их скромной флотилии лодки.              — Благодарю, мы с месье Хлебниковым управимся, — быстро отвечает Онегин.              Когда лодка наконец достигает места падения, Евгений тотчас тянется за борт, дабы вызволить Владимира из воды.              — Хватайтесь же, — просит он, подавая Ленскому обе руки. — Или, может, вам по душе купаться?              Крепко уцепившись за Онегина, Ленский перекидывает через борт ногу, а затем и сам полностью переваливается на дно.              — Месье Хлебников, думаю, вам стоит перебраться в лодку к барышням и благополучно возвратить их к берегу, — с намеком говорит Онегин, кивая в сторону суденышка, где остались одиноко сидеть компаньонки Ленского. Та, со спасенным зонтиком, выглядит предельно виноватой, а когда ее глаза встречаются с глазами Евгения, оробело опускает голову, словно чувствует безмолвное осуждение.              Завершив рокировку, Онегин сам берется за весла, отказав в том Ленскому, который теперь усаживается на пассажирское место. С его одежды на дно стекает вода, но, к счастью, погожий летний день не позволяет замерзнуть. На берегу Ленскому для согрева предлагают еще вина, но тот отказывается, добродушно улыбаясь и попутно извиняясь перед Ольгой за то, что теперь ему придется отбыть раньше времени.              — Мой дом совсем неподалеку, так что вы могли бы переодеться у меня. Думаю, это будет благоразумнее, нежели ехать весь неблизкий путь до имения графа в мокром костюме, — предлагает Онегин не только по той причине, что абсолютно не желает тратить остаток вечера на сие празднество без Владимира, но и потому, что в его словах есть резон, учитывая расстояние до владений Стоцкого. — Если пожелаете, вы даже успеете вновь присоединиться.              — Да, было бы чудесно, вернись вы позже, — уже теплее, чем ранее, говорит Ольга, словно тоже ощущает некоторую повинность за то, что сей казус произошел на ее именинах. А может, просто старается быть учтивой или же подозревает, что в противном случае Евгений также может более не явиться.              Ленский в легком замешательстве раздумывает, но после решительно глядит на Онегина.              — Что ж, в таком случае, если это не доставит вам неудобств, я с удовольствием приму ваше любезное предложение, месье Онегин, — соглашается в итоге Владимир, а затем обращается к Лариной: — И тогда, вероятно, я смогу и дальше присутствовать, если позволите.              — Милости прошу, — заверяет Ольга.              За сим оба откланиваются и шагают к кибитке Онегина, ожидающей барина на дороге поодаль от реки.              — Простите, теперь я замочу ваш экипаж, — сетует Ленский, не решаясь сесть возле Евгения.              — Не беспокойтесь, это всего лишь речная вода, — успокаивает Онегин и приглашающе хлопает по сиденью, а затем, когда Ленский размещается рядом, командует кучеру ехать в имение.              Только в пути Онегин вспоминает о присутствии в его доме Игната Кондратьева, встреча с которым безусловно может вызвать у Ленского недопонимание и вопросы. Конечно, во избежание глупой неловкости, если возникнет нужда, Евгений готов раньше срока раскрыть условия своей сделки с Игнатом, пусть прежде намеревался хранить ту в тайне до рокового момента встречи со Стоцким за карточным поединком. Однако по возвращении Онегин застаёт лишь Макара, которому тотчас отдает поручение:              — Пусть Авдотья заварит свежего чая. Мы спустимся, как только месье Ленский сменит костюм. На реке произошло небольшое недоразумение, — зачем-то уточняет Онегин, хотя Макар, как и прежде, не выражает лишнего удивления и замешательства. Ценное качество для слуги.              — Будет сделано, барин, — кивает Макар и уходит на кухню.              — Думаю, мои вещи придутся тебе весьма впору, — предполагает Онегин, провожая Ленского в свою комнату, а затем, зная, что сейчас им никто не помеха, проводит пальцами по влажным прядям Владимира. Подсохнув только на макушке за время поездки, неуложенные волоски забавно топорщатся и вьются, отчего в голове Евгения возникает образ лугового одуванчика, которого так и тянет коснуться.              — В любом случае они будут однозначно комфортнее моих, — с улыбкой замечает Ленский, не пытаясь уклониться от касания и невольно заставляя Онегина радоваться, что юноша не чувствует скованности в стенах его дома.              — Ты точно желаешь после вернуться к празднованию? — замерев перед дверью, ведущей в свою спальню, уточняет Евгений. Берется за ручку, но открывать не спешит. — Лично меня утомили громкие разговоры и звонкий девичий смех.              — Думаю, так будет разумнее. Тем более, я уже обещал. В противном случае мне следовало сразу же вернуться в дом графа, — остужает его пыл Владимир, а после любезно кивает, когда Онегин распахивает перед ним дверь. — Благодарю. Ты разве не зайдешь? — оглянувшись, удивлённо спрашивает гость.              — Макар все равно не услышит, если сейчас окликну, так что принесу полотенце. Не будешь же ты одеваться, не обтеревшись, — поясняет Онегин и оставляет Владимира одного.              Спустившись, Онегин распахивает шкаф с бельём, осматривает полки беглым взглядом и берет с верхней чистое, аккуратно сложенное банное полотенце.              — Барин, вам помочь? — доносится сбоку недоуменный голос Макара, заставшего хозяина за занятием, ранее ему не свойственным.              — Нет, я сам нашел, что искал, — отзывается Евгений. — Передал Авдотье мое поручение?              — Так точно-с, — кивает Макар.              — Тогда можешь пока быть свободен. Я сообщу, когда подать чай, — распоряжается Онегин и, заручившись очередным кивком слуги, возвращается к Ленскому.              Мысль о стуке в дверь собственной спальни даже не посещает ум Евгения хотя бы из отсутствия оной привычки, потому представшая перед очами картина застает его врасплох, на мгновение вгоняя Онегина в благоговейный ступор. Полуобнаженный Ленский стоит подле кровати в одной лишь расстегнутой на груди влажной рубахе, демонстрирующей бледную кожу, светлые ореолы сосков и висящий на шее серебряный православный крестик. Стройные крепкие ноги подчёркнуты промокшей из-за купания тканью исподнего, не скрывающего и очевидные мужские рельефы в области паха.              — Прошу прощения, не думал застать тебя в таком виде, — куда более спокойным, чем собственное сердцебиение, тоном молвит Онегин и протягивает Ленскому полотенце. — Вот, возьми, оботрись, а я…              — Можешь остаться, все в порядке, — без тени смущения прерывает Владимир, промакивая кончики волос и видя, как Онегин уже намеревается покинуть свои же покои. — Я все же не барышня, да и вряд ли мое тело способно удивить чем-либо ранее тобою не виданным.              И говорит, словно чуть издевается — или, может, то Онегину лишь мерещится?              — Но сейчас вовсе не барышни привлекают мой взор, а ты, — с достойной, как он надеется, сдержанностью отвечает Евгений, силясь откровенно не обласкивать взглядом столь пленительный образ юноши пред собой.              Онегин наконец запирает за спиной дверь, а затем шагает к стоящему в другом углу комнаты шифоньеру с рубашками.              — Тогда отчего же ты взгляд воротишь, словно я не люб тебе? — догоняет в спину вопрос, от которого по коже мягким перышком скользит будоражащее волнение. Быть может, Онегину вновь только чудится, но голос Ленского будто полнится разочарованием. — Или узрев тело, столь схожее с твоим, более не жаждешь ко мне прикоснуться?              Поглубже вздохнув и смежив на краткий миг веки, Онегин медленно оборачивается, а затем, в два счета сократив разделяющее их расстояние, притягивает к себе Владимира стремительным, почти яростным жестом, невольно вызывая у Ленского тихий вздох.              — Я едва ли не с первой встречи страстно тебя желаю, — вполголоса, но весьма пылко заявляет Онегин, укладывая вторую ладонь на шею Владимира. Их лица близки настолько, что на губах оседает чужое дыхание и видно, как в распахнутых глазах напротив от растущего возбуждения чернеют, как капля упавших на бумагу чернил, зрачки. — И ночами ты не раз занимал мои мысли...              — Как и ты мои, — воодушевленно отвечает Ленский, шумно сглотнув, а затем, будто нарочно испытывая волю Евгения, облизывает свои мягкие губы. Тёмные ресницы трепещут, когда юноша скользит глазами от лица Онегина ниже и вновь обратно, встречаясь с ним совершенно взбудораженным взором своих голубых очей.              Более не в силах противиться, Онегин с жаром впивается в сладостные уста Владимира и еще крепче прижимает его к себе. Руки Ленского вмиг обвивают его вокруг пояса, пальцы цепляются за ткань сюртука, будто в противном случае Ленский не устоит на ногах. Юноша льнет к Онегину всем своим телом, трется о бедра бедрами, и Евгений явственно чувствует его наливающееся возбуждение.              Всё нутро буквально пылает от желания, как и кожа, отчего на лбу, кажется, выступает испарина. Онегин с трудом оставляет губы Владимира, отпускает его тонкий стан и запальчиво расстегивает на сюртуке пуговицы, а затем отбрасывает тот не глядя.              Вторя ему, Ленский сбрасывает с плеч рубаху, только прежде, чем та, с трудом скользя по влажной коже, падает вниз, Онегин вновь успевает привлечь юношу ближе и целует косточку на ключице, частыми прикосновениями губ поднимаясь к шее, а затем рассыпая страждущие, горячечные поцелуи вдоль плеча. Ленский держится за Онегина, обвивая руками сначала спину, а затем плечи. Царапает кончиками ногтей затылок под копной густых волос и томно дышит, явно стараясь сдержать срывающиеся с губ стоны.              — Евгений, м, прошу, будь аккуратней, — умоляет Ленский, когда Онегин вскользь прикусывает тонкую кожу шеи зубами, а затем прикасается губами к тому месту и посасывает с наслаждением, будто ярмарочный леденец. — Нельзя оставлять следов, граф не должен ничего заподозрить.              Даже не произнесенное вслух имя, а лишь единственное упоминание другого мужчины в сей момент тотчас разжигает в Евгении ярую ревность.              — Значит, ты и правда делишь со Стоцким постель? — прямо задает вопрос Онегин, утыкаясь носом Ленскому в висок и следом нежно, в противовес ворвавшимся в сердце чувствам, касаясь губами прикрытых в удовольствии век.              — Умоляю, забудь о нем, хотя бы в эти минуты, bitte schön, — едва не капризничает Ленский. Накрывает щеки Онегина ладонями и водит по лицу зацелованными губами, словно отвлекая и извиняясь, что первым омрачил мгновения их чудной близости, помянув Стоцкого вслух. — Это всё равно ничего не изменит.              Онегин едва не рычит от бессилья и, вновь завладев губами Владимира, жадно целует. Не глядя, окончательно срывает по-прежнему висящую у локтей рубаху так, что в комнате раздается треск ткани, и отшвыривает в порыве неистовства прочь, а затем стремительно разворачивает Владимира лицом от себя и теперь уже сам тесно прижимается к юноше налитым мужским естеством.              — Как же я хочу, чтобы ты был только моим, — хрипло шепчет Евгений в раскрасневшееся ухо Ленского. Зарывается лицом в черные кудри, вдыхает их дурманящий аромат.              — Разве сейчас я не в твоих руках? — откидывая голову Онегину на плечо, вопрошает Ленский, а когда ему на горло мягко ложится ладонь, тихо ахает.              — То лишь минуты… мгновения, тайные встречи, — перечит Онегин, чья вторая ладонь плавно скользит вдоль груди юноши и нарочно задевает пальцами вершинки возбужденных от касаний и ласк сосков. — Не желаю делить тебя с ним.              В ответ Ленский только сладострастно мычит, закусив губу, вероятно, боясь, что голос может достичь слуха кого-либо из слуг. Однако едва чужая ладонь достигает кромки его белья, Ленский подается бедрами чуть назад, задевая затвердевшую в ожидании плоть Евгения, отчего он и сам гортанно выстанывает.              Расстегнув пуговицы, Онегин сначала, почти дразня, обводит пальцами низ живота Владимира, чувствуя, как по тёплой коже мелко пробегают мурашки. Прежде чем опуститься ниже к срамному, но такому желанному уголку тела любимого, Онегин разворачивает Ленского за подбородок лицом к себе, втягивает в совершенно бесстыдный поцелуй, а затем накрывает уже влажный от первых капель семени орган и уверенно гладит. Тело Ленского вздрагивает от касания, грудь шало вздымается с каждым новым движением пальцев Евгения, а язык покорно вторит каждой ласке в бесконечно чувственном, но собственническом поцелуе.              Своя же плоть в ответ болезненно ноет, трется повлажневшей кожей о ткань, заставляя Онегина сходить с ума, когда Ленский жмется крепкими ягодицами к паху так, что под закрытыми веками разлетаются искры. Евгений крепче сжимает в пальцах ствол Ленского и торопливее скользит кулаком, чувствуя по напрягшимся в ожидании мышцам, что его дорогой garçon вскоре готов излиться.              — Ах… Mein Gott… Eugen, — лепечет уже на грани Владимир, закинув руку на шею Онегина, потому как его ноги слабо дрожат. — Ich bin jetzt…              Теплое вязкое семя растекается по ладони Евгения, а тело Ленского, разнеженное и разомлевшее, быстро обмякает в его объятиях. Онегин наспех обтирает испачканную руку о брючину и придерживает Владимира поперек живота.              — Mon beau garçon passionné, — скользя губами по кромке уха, вкрадчиво шепчет ему Онегин. Отчего-то слова en français даются гораздо проще. Вероятно, в минуты пылкой страсти лишь язык любви рождается в заволоченном любовными помыслами разуме.              Очевидно, ощутив, что Онегин по-прежнему возбужден, Ленский изворачивается у него в руках и одной рукой немедля ведет к промежности.              — Позволь и мне позаботиться о тебе, — молвит он, но Евгений перехватывает его запястье, поднимает и прикладывает к губам длинные, красивые пальцы, вызывая на лице Ленского замешательство.              — Боюсь, я не удержусь, если мы сейчас же не остановимся, — честно признается Онегин и запечатляет невинный теперь уже поцелуй в центре ладони Владимира. — Давай я велю принести воды, чтобы ты смог умыться. А затем подыщу одежду. Наверное, Авдотья уже заварила чай.              — Ты жалеешь? — взволнованно задает вопрос Ленский, смело глядя Онегину прямо в глаза. — Если считаешь ошибкой, то лучше прогони сразу.              — Тшш, — успокаивает Евгений. Укладывает ладонь Владимиру на затылок, наклоняет к себе и касается лба почти отеческим поцелуем. А когда юноша остужает пыл, продолжает: — Я бы с радостью заперся здесь с тобой и любил до рассвета всё твое тело, каждый вершок. Так и сделаю, ежели мы продолжим, я отнюдь не так терпелив, как мог показаться. Но ты сам велел не рисковать, mon garçon.              Ленский падает лбом Онегину на плечо, вздыхает и тихо, согласно молвит:              — Ты прав. Конечно. Это я был так опьянён нашей близостью, что потерял голову и слишком расслабился, — оправдывается юноша. Его непривычно теплые ладони все ещё касаются живота Евгения, но более не пытаются сотворить что-нибудь непристойное, даже если бы в иную пору ни один из них не возражал против подобного.              — Не вини себя, — просит Онегин, поглаживая Ленского по волосам. — Мы оба поддались страсти. Но ни об одной секунде с тобой я не жалею.              Подняв ясный взор, Ленский несмело смотрит на губы Онегина, плохо скрывая явственное желание вновь ощутить его поцелуй. Что ж, думает Евгений, глядя в ответ на Владимира, не ты один, мой дорогой, слаб перед зовом плоти. И первым дарит Ленскому нежный, без торопливости, поцелуй в залог того, что однажды им не нужно будет считать мгновения и скрывать свои чувства.              — Выбери себе из одежды, что пожелаешь сам, — произносит Онегин, чуть отстранившись от разрумяненного лица Ленского, пока внутри вновь не закипела от вспыхнувшего возбуждения кровь. — А я пока… приведу себя в порядок, — сообщает он.              Владимир более не противится и смиренно позволяет Евгению удалиться в соседнюю комнату. Оперевшись руками на край умывальника, Онегин смотрит на свое взбудораженное отражение в зеркале, на неряшливо сбитый на шее платок и взлохмаченные местами волосы, по которым пробегали пальцы Владимира. А затем опускает взгляд на все ещё очевидно вздыбленный бугор брюк и порывисто начинает расстёгивать.              Всего пара быстрых касаний дарует Онегину освобождение от телесного напряжения. Он смывает следы семени с руки оставшейся с утра в кувшине водой, заправляет за пояс рубаху, аккуратно повязывает расслабленный галстук и, обуздав все порочные образы, возвращается обратно к Ленскому.