Козырной валет

      Едва Онегин с Кондратьевым оказываются за воротами, вновь оседлав лошадей, чтобы воротиться в имение, как Игнат любопытствует:              — Так вы, стало быть, знакомы с Дубровиными?              И внимательно, в ожидании глядит на Евгения.              — Весьма поверхностно, как вы могли наблюдать, — отвечает он. — Были представлены, но, каюсь, ни имени, ни лица месье Андрэ я не запомнил.              — Сетуете на память? — хмыкает Игнат.              — Нет, просто не было надобности.              — Так вы сводите знакомство лишь с теми, кто вам полезен? Вроде меня? — без тени обиды и намека на ущемленное самолюбие уточняет Кондратьев.              — Вы осуждаете? — вопросительно вздернув бровь, вопрошает Онегин с некоторым вызовом.              — Не имею ни малейшего намерения, — с улыбкой успокаивает Игнат, расслабленно держась в седле. Сейчас он выглядит не так скованно и не ершится, как прежде у Дубровиных, что сразу бросалось в глаза.              — Осмелюсь предположить, вас раздосадовал месье Дубровин? Вы держались с ним довольно, хм, резко, — говорит Онегин. Упрекнуть ни в коем разе Кондратьева не желает, не в его манере, учитывая, что он и сам не охоч до ведения светских бесед. Скорее, Онегиным движет любопытство — чем же Игнату не угодил едва знакомый помещик?              — Простите, если своим поведением выставил вас в невыгодном свете, вы ведь представили меня в качестве вашего доброго приятеля как-никак, — усмехнувшись с лёгкой иронией, припоминает Игнат.              — Не переживайте, меня это ничуть не беспокоит. Однако вы не ответили на вопрос, — возвращается к сути дела Онегин.              Прежде чем что-либо сказать, Игнат тянется, гладит лошадь вдоль шеи и теребит гриву.              — Мне лишь показалось, господин Дубровин более переживал о соблюдении этикета и прочих великосветских правил в вашем присутствии, нежели о здоровье и самочувствии племянника, — наконец выдает причину своего недовольства Игнат.              — Так всё из-за Дмитрия?              — Конечно, он ведь пострадал из-за падения, — не отрицает Игнат.              — Вы заинтересовались им? — прямо спрашивает Онегин, упоминая весьма занятный тон беседы, которую те двое вели, и то, с каким участием Игнат заботился о благополучии юноши.              — В каком смысле? — спокойно уточняет Кондратьев, посмотрев на Онегина.              — Вы довольно тепло общались по пути в усадьбу Дубровиных, — дипломатично отвечает Евгений.              Возможно, то лишь глупые домыслы, но встреча Игната с Дмитрием отчасти вызвала в памяти его собственное знакомство с Ленским, когда бессмысленно было отрицать взаимное притяжение с первых взглядов и слов, сорвавшихся с губ. А может, просто разлука с Владимиром играет глупые шутки, из-за тоски делая Евгения более чутким к чужим сердечным делам.              — Не вижу причин, почему бы мне следовало держаться с ним как-то иначе, — парирует Игнат, пожав плечами. — Несмотря на статус и положение, Дмитрий показался мне весьма прост и открыт в общении.              — Он еще довольно молод, беспечен и непорочен, — насмешливо высказывается Онегин. — Нужно дать ему срок, чтобы вызреть и набраться некоторой жизненной сноровки.              — Судите по своему опыту? — с толикой ехидства спрашивает Игнат.              — Хм, отчасти, — без колебаний соглашается Онегин. — Полагаю, вы бы не узнали меня, повстречайся мы лет этак десять назад.              Игнат в ответ только качает головой и усмехается.       

~~~

      — Барин, там пожаловали, просят вас и господина Кондратьева, — следующим утром извещает Макар, едва Онегин, закончив водные процедуры, прихорашивается перед зеркалом и вовсе не ожидает гостей.              — Кто? Представились? — поправляя шейный платок, лениво уточняет Евгений. Лично он никого не звал, а посему не намерен спешить. Пусть изволят обождать.              — Андрей Иванович Дубровин с племянником-с.              Онегин вздыхает. Что за напасть? Неужто вчера не покончили с благодарностями? Не от столь уж великой опасности они, а по большей части и вовсе Игнат, спасли юного Дмитрия.              — Проводи на веранду и предложи чаю, я скоро спущусь, — отдает указание Евгений. — И позови Игната. Он, кажется, вновь в конюшнях.              Выждав немного, Онегин выходит к гостям. Кондратьев еще отсутствует, и Евгений надеется, что тот не успел ускакать на прогулку, вынуждая его в одиночку любезничать с Дубровиными. К тому же, едва хозяин дома появляется на залитой утренним светом веранде, ожидающий взгляд Дмитрия тотчас устремляется в его сторону, но вмиг угасает, едва юноша осознает, кто перед ним. Что же, это нисколько не уязвляет Евгения, однако преподносит новые аргументы в пользу прелюбопытной теории о проскользнувшем между Игнатом и Дмитрием интересе.              — Прошу простить, что заставил ждать, — без тени сожаления первым делом произносит Онегин, пожимая протянутую гостем руку.              — Не стоит, это ведь мы нагрянули без предупреждения, — отмахивается Андрей, после чего оба занимают места вокруг чайного столика, на котором уже дымятся чашки со свежезаваренным напитком.              — Как ваша нога? — обратившись к Дмитрию, из вежливости интересуется Онегин, глядя на прислоненный к ручке кресла костыль и попутно беря щипцами кусочек сахара из вазочки.              — Уже лучше, благодарю, — отзывается Дмитрий. Его лодыжка аккуратно перевязана, что удивительно не портит общий ухоженный вид.              — Врач рекомендовал отдых, пока опухоль не спадет, — вступает Андрей. — Но Митя никак не хотел оставаться дома, желая лично пригласить вас и месье Кондратьева к нам на обед в качестве благодарности.              — Не стоило тревожиться, — стараясь звучать как можно любезнее, отвечает Онегин, аккуратно, чтобы не задевать стенки, помешивая ложечкой чай. — Ваших искренних слов более чем достаточно…              Громкий стук прерывает Евгения и заставляет всех троих обернуться.              — Доброе утро, — появившийся на пороге веранды Игнат коротко кивает Дубровиным.              Рукава его черной объемной рубахи закатаны по локоть, выставляя на обозрение красивые, сильные предплечья. Верхние пуговицы расстегнуты, абсолютно пренебрегая этикетом и обнажая росчерк хорошо выделяющихся ключиц и пару рядов серебряных цепочек на загорелой шее. Жилетка, тоже не такая яркая, как обычно, распахнута на животе, а в смоляных вихрах застряла высушенная травинка сена, едва уловимый запах которого Кондратьев принес за собой из конюшен. Появление Игната без промедления вызывает на лице Дмитрия искренне яркую улыбку. Андрей же в свою очередь кратко, явно оценивая неподобающий внешний вид, оглядывает молодого цыгана, однако затем в сдержанной манере отвечает взаимным кивком головы.              — Макар передал, что вы просили меня прийти. Что-нибудь срочное? — уточняет Кондратьев, глядя теперь на Онегина. Так и стоит, замерев в дверях веранды со сложенными на груди руками, словно готов тотчас ретироваться, ежели причина для появления здесь его не устроит.              — Я хотел бы пригласить вас на обед, — первым радостно подает голос Дмитрий. — Пожалуйста, Игнат, приходите, я буду рад, если вы присоединитесь к нам с дядей за трапезой.              — Кхм, да, безусловно, — подтверждает Дубровин с некоторой неловкостью. Несложно догадаться, что на приглашении настоял Дмитрий и отказать воле племянника Андрей явно оказался не в силах. — Вы и месье Онегин окажете честь, отобедав с нами. А днем мы могли бы выбраться на охоту.              — Я не поощряю убийство животных, — резко отмечает Игнат с холодностью.              — Тогда мы вместе просто прогуляемся верхом, — приходит на выручку Дмитрий, глядя на Кондратьева щенячьим взглядом больших глаз. И правда, сложно подобному отказать. — Вы согласны?              Онегин наблюдает за сей занятной интерлюдией в ожидании развязки. Обдумывая предложение, Игнат глядит на Евгения с молчаливым вопросом, очевидно не горя желанием тратить время на светские рауты, однако просьба Дмитрия без сомнений не кажется Игнату столь тягостной, как трапеза в компании его дяди.              — Думаю, мы все прекрасно проведем время, — берет на себя бремя ответа Онегин. Глядит на Кондратьева и уточняет: — Верно?              — Приложу все усилия, — обещает Игнат. И хотя его губ касается улыбка, в глазах не читается мягкости, лишь смирение и уступка.              — Когда вы сможете приехать? — спрашивает Дмитрий, будучи, вероятно, единственным, кто доволен сложившейся ситуацией.              — Завтра? — предлагает Игнат. — Зачем откладывать.              — Не имею возражений, — сразу подтверждает Онегин, когда Дубровин глядит на него, дабы удостовериться, будто слова Игната для того пустой звук.              За сим, оговорив детали и время, Онегин самолично провожает гостей до выхода, наблюдая, как мимоходом кривится лицо Андрея, когда в качестве помощи при ходьбе Дмитрий опирается на локоть Игната.              Когда же, сутки спустя, настает час нанести визит в дом Дубровиных, Онегин сразу отмечает взвинченное настроение Кондратьева, кое тот тщетно силится унять. Он был немногословен за завтраком, даже мрачен, а общение с лошадьми едва исправило положение. Сидя в кибитке возле Онегина, Игнат обменивается с ним лишь общими фразами, немного упоминает о том, что молодую кобылу стоит переподковать, о чем позаботится конюх, и что он планирует, если Евгений не возражает и позволит одолжить экипаж, наведаться на денек в Петербург, дабы проведать Бориса.              В усадьбе Дубровиных их, загодя выйдя во двор, встречает Андрей, а когда он провожает гостей в дом, из гостиной, опираясь на костыль, появляется Дмитрий. От любопытного взгляда Онегина не уходит тот факт, как лицо Игната смягчается, едва юноша приветствует его, а затем бесцеремонно, но полный энтузиазма хватает за руку, меж тем ловко орудуя костылем, и уводит Кондратьева поприветствовать Маркиза и остальных скакунов. Андрей лишь едва успевает напомнить, что вскоре подают на стол и крайне невежливо хозяину дома опаздывать на собственный же обед.              — Мой брат всегда говорит, что я слишком мягок с Митей, — делится Андрей, приглашая Евгения в гостиную, чтобы выпить аперитив до начала трапезы. — Но Осип с супругой больше времени уделяли старшему сыну, потому я привык опекать Митеньку.              — У вас ведь нет собственных детей? — уточняет Евгений, присев на явно дорогую, обитую темной парчой софу.              — Нет, и не поймите неправильно, но я не слишком стремлюсь ими обзаводиться, — признается Андрей, разливая по бокалам вермут. — Мне достаточно забот о племяннике.              Онегин не углубляется в причины подобного решения, хоть и не сомневается, что Дубровин, как и он сам, вероятно, завидная партия для невест, как здешних, так и столичных. Впрочем, желание Андрея воздержаться от женитьбы Онегину более чем близко и потому осуждения ни в коем разе не вызывает.              После возвращения Игната и Дмитрия хозяева и гости перемещаются в столовую. Ни в речи, ни в поведении Андрея более не проскальзывает недоверия либо пренебрежения персоной Игната. Впрочем, и тот вливается в беседу при необходимости, в особенности когда дело касается Дмитрия, с удовольствием обсуждающего любую из тем, а также сам умело затевая новые дискуссии, так что никто из собравшихся не чувствует тяги о чем-либо поспорить или же не согласиться с чьим-либо мнением. Онегин постепенно приходит к выводу, что за личиной ясноокого ангела, коим наперво видится Дмитрий, сокрыто немало прелюбопытных сюрпризов.              Образ любезного хозяина вновь дает мелкую трещину, когда перед началом охоты Игнат опять отказывается от участия и повторяет слова о том, что ему чуждо убийство, пусть даже птицы, с единственной целью — для развлечения. После чего, оставив Онегина и Дубровина наперевес с ружьями, Игнат забирается в седло с уже сидящим в нем Дмитрием и направляет коня в поле для уединенной прогулки.              — Все же не стоило потакать Мите и разрешать ему ехать верхом с больной ногой, — смотря им вслед, сетует Андрей в не самом добром расположении духа.              — Полно вам, — успокаивает Онегин, наоборот с интересом провожая удаляющегося с наездниками скакуна. — Он ведь для того и поехал с месье Кондратьевым.              — Это-то меня и беспокоит, — будто огласив вслух собственные мысли, раздосадовано произносит Дубровин.              — О! Кажется, я уже слышу кряканье уток, — подняв к небу палец и прислушавшись, отвлекает Онегин, дабы перевести внимание компаньона. Без сомнения, Игнат с Дмитрием прекрасно сладят без их участия и уж особенно без навязчивой опеки месье Андрэ.       

~~~

      В начале сентября, возвещая о неминуемом приходе осени, заряжают дожди, отчего Игнат заметно мрачнеет, не имея возможности, как прежде, проводить время вне усадьбы. В последние две недели он и вовсе показывался в доме лишь в заранее оговоренные с Евгением часы, дабы практиковаться в картах.              — Оттого, что вы гипнотизируете взглядом дождь, уверяю, он не закончится, — иронизирует Онегин, наблюдая за тем, как Игнат вот уже добрую четверть часа не отходит от окна.              Ливень барабанит по крыше беспрестанно последние три часа, лишь на редкие мгновения ослабляя напор, но так и не позволяя солнечным лучам вырваться из-за кучных туч. Звук дождя до странности расслабляет Евгения, вводя в умиротворяющую полудрему. Он не особо печалится в отсутствии ясной погоды, преспокойно проводя время за домашними делами или ленивым чтением. Но не Игнат. Тот наворачивает бессмысленные круги по всему особняку, иногда даже предлагает подсобить Авдотье на кухне, вызвав у старой кухарки приязнь с первых дней появления в доме. Изредка ненадолго присаживается в гостиной, орудуя колодой, но и любимое занятие вскоре надоедает. Неприкаянный и потерянный — его словно действительно забрали из лона природы, вынудив запереться в тесной клетке домовых стен.              — Он льет уже третий день, — раздражается Игнат. — А еще судачат, якобы в Петербурге вечно дурная погода.              Он наконец отходит прочь от окна и плюхается в кресло напротив Онегина.              — Выпейте чаю. Авдотья заварила ромашковый с мятой. Хорошо успокаивает нервы, — советует тот и сам с удовольствием отпивает из чашки.              — Потешаетесь? — язвит Кондратьев, однако следом тянется и наливает себе буквально до краев.              — А куда вы, позвольте узнать, так рветесь? Встретиться с Дмитрием? — гадает Онегин, удерживая чашку с блюдцем на весу перед собой.              — С чего вы так решили?              Евгений пожимает плечами.              — Всего лишь предположил, но судя по вашей реакции, я прав, — отмечает он, с удовольствием улавливая на лице Игната едва отразившееся замешательство, как если бы собеседник был пойман с поличным.              — Дмитрий попросил меня улучшить навыки его верховой езды, а также позаботиться о лошадях, пока их конюх захворал, — вернув полное самообладание, пояснят Кондратьев, делает большой глоток чая и со стуком возвращает чашку обратно на поднос.              — Но ведь рано или поздно вы возвратитесь в Петербург. И что тогда? — любопытствует Онегин. — Кажется, вы с Дмитрием стали весьма близки.              — Евгений, вы пытаетесь намекнуть на нечто конкретное? — наклонившись и уложив руки поверх коленей, прямо спрашивает Игнат. Его тон более тверд и холоден, чем обычно.              — Простите, ежели обидел вас своим вопросом, — извиняется Онегин, действительно чувствуя, что его слова могли показаться дерзкими, с учётом нынешнего настроения Игната. Однако не в его характере отступать, переживая о чужом мнении. — Я лишь хотел убедиться, что вы отдаете себе отчет в том, как сильно ваш отъезд может ранить одно юное сердце.              — Вероятно, вы забыли, что я цыган. А мы, как известно, народ кочевой, — с гордостью заявляет Кондратьев, откидываясь на мягкую спинку кресла и забросив на колено ногу, отчего его поза выглядит не столько расслабленно, сколь развязно. Ровно как в день встречи с Онегиным. — Так что мой дом там, где я сам решу, а не наоборот. Я не привязан к месту.              — Но у вас в Петербурге остались приятели, как я помню.              — Только Борис, он тоже рос в таборе, — поясняет без колебаний Игнат. — Остальные, скорее, работали на меня время от времени. Посему я могу задержаться здесь на любой срок.              — Что ж, могу вас понять. Я и сам, как поселился тут, в имении, не чувствую тяги отбыть обратно в столицу, — делится Онегин, не кривя душой.              — Особенно учитывая, что ваш отъезд в равной степени способен раздосадовать вашего… друга, — парирует Игнат, сделав акцент на последнем слове.              — Touche, — усмехается Евгений.              Даже если бы жизнь в имении тяготила, он бы ни за что не бросил здесь Ленского.              Дни на календаре, меж тем, продолжали вести неумолимый отсчет, близясь к отметке в целых два месяца расставания. Более вестей от Владимира не поступало, и хоть Евгений не мог за то серчать на возлюбленного, иногда чувствовал колкие угрызения совести, представляя, что, возможно, Ленскому не так уж и плохо в столице туманов и смога, а тоска от разлуки могла со временем притупиться.              Умывшись и сменив костюм на чистую ночную пижаму, принесенную Макаром из бельевой и еще сохранившую остаточный аромат душистого мыла, Онегин плотнее запахивает на окне тяжёлые портьеры. Поленья в предварительно растопленном камине тихо потрескивают, догорая, хотя из-за воющего снаружи и на чердаке ветра чудится, словно в доме гуляет холод.              Онегин накрывается одеялом, но неожиданный цокот со стороны окна заставляет прислушаться. Деревья растут на изрядном расстоянии от стены, так что ни одна ветка не в силах достать до неё, даже клонясь под порывом ветра. Возможно, звук донесся с чердака и лишь померещилось, что он близко. Однако краткий «цок» в стекло повторяется, не оставляя сомнений, что сей звук исходит снаружи.              Вздохнув и покинув постель, Онегин шагает к окну, распахивает портьеру и в густых пасмурных сумерках едва различает топчущуюся возле дома фигуру в плаще. Голова покрыта капюшоном, так что не различить лица, однако завидев силуэт Евгения за стеклом, ночной гость откидывает капюшон назад и машет рукой.              Онегин не сразу верит глазам: под его окнами, прямо сейчас, окутанный покровом ненастной ночи, ждет Ленский. Отринув замешательство и вопросы, Онегин отступает от окна, хватает брошенный на ручку кресла халат и без промедления покидает покои, спешно одеваясь на ходу.              Засов на парадной двери лязгает, отчего Евгений ненароком тревожится, что разбудит чутко спящего Макара, чья комната размещается на первом этаже, но тотчас отбрасывает лишние мысли и распахивает дверь. Мокрый от капель моросящего дождя, обдуваемый промозглым ветром, на пороге и правда стоит Владимир. Его кудри взлохмачены, на плечах грубый дорожный плащ до пят, голова более не прикрыта, но Владимира вряд ли беспокоит его внешний вид.              Евгений удивлен, совершенно не ожидая увидеть возлюбленного ни в столь поздний час, ни тем более здесь, на родине, так негаданно и без предупреждения. Однако все слова и приветствия канут под натиском поцелуя Владимира, который буквально с порога жадно впивается в губы Евгения. Ненасытно целует в уста, в обе щеки и вновь обратно, пытаясь восполнить недели разлуки. Словно страждущий путник, нашедший воду, он спешит испить ее — сладкую, долгожданную, — как поцелуи любимого.              — Пойдем скорей в дом, — с трудом улучая момент для слов, зовет Онегин. Ленского мелко пробивает дрожь, то ли от избытка чувств, то ли от просочившейся под одежду прохлады. — Ты весь замерз, ночи уже холодные.              Урвав еще один поцелуй, Владимир наконец послушно кивает, позволяя Онегину запереть засов, а затем, держась за руку, словно юнцы, они спешно взбираются по лестнице в спальню. Онегин затворяет дверь и вмиг оказывается прижат к гладкой деревянной поверхности спиной. Губы Ленского, лобызающие его с неугасимой страстью, пылают, а кожа обнимающих шею ладоней напротив — холодная.              — Когда ты вернулся? — спрашивает Евгений, когда юноша на миг отвлекается, чтобы скинуть с плеч влажный, тяжелый плащ. Под ним — лишь простая рубаха. Весь его облик далек от привычной изысканности и утонченности, однако незамысловатое одеяние, кажется, наоборот лишь выгоднее подчеркивает естественную красоту Ленского.              — Всё после, прошу, Евгений, — умоляет он, горячо дыша Онегину в рот, а пальцами нежно скользя по его лицу, словно заново изучает линии и изгибы. — Я безумно скучал, — вкрадчиво шепчет Ленский. А их уста от близости касаются даже без поцелуя. — Только мечты о встрече и этом моменте придавали мне сил на чужбине.              — И я скучал, mon cher, грезил о том, что жажду с тобой сотворить, стоит лишь вновь увидеть тебя рядом.              Онегин накрывает ладонью разрумяненную щеку Ленского, не сводящего с Евгения влюбленного взора. Юноша ластится, а затем перехватывает руку Онегина, целует ровно по центру и кладет на грудь, внутри которой торопливо отбивает ритм сердце.              — Тогда коснись меня, как ты желаешь. Люби, как обещал в прошлый раз, — пламенно молвит Ленский, медленно направляя ладонь Евгения вдоль живота.              — Уверен? — спрашивает Онегин. В горле сухо, и тело обдает жаром, словно в камин подбросили новых поленьев. Но огонь разжигает Владимир.              — Да! — выдыхает он, наклонившись к уху Онегина. — Хочу тебя, что мочи нет, Женечка.              Собственное имя, сорвавшееся с желанных губ так нежно, так жаждуще, впервые столь ярко пробирает Онегина, искорками фейерверка и пузырьками шампанского прокатываясь по телу и услаждая звучанием слух. Он в неистовстве ловит губы Владимира, слизывает с них протяжные стоны и, не выпуская из крепких объятий, подводит к краю постели. Укладывает Ленского на спину поверх накрахмаленной простыни и любуется пару мгновений: белоснежной кожей в вырезе расхристанной на груди рубахи, полными, покрасневшими, словно ягоды спелой клубники, губами и даже в сумраке комнаты яркой голубизной его глаз.              Памятуя, что нельзя оставлять на бархатистом полотне кожи следы собственной страсти, Онегин приникает в шее Владимира и мягко посасывает, ведя кончиком языка путь вдоль бьющейся жилки. Ох как тяжко унять порывы, хочется впиться сильнее, нарочно пометить в этом шквале бесовской жажды, но крохи разума сдерживают пыл Онегина. Он терзает губы Ленского тягучими поцелуями, чувствуя, как ладони юноши хаотично блуждают по спине сквозь ткань ночной сорочки, а затем юркают под нее и торопливо стаскивают, обнажая Евгения по пояс.              Ленский тянется было, чтобы снова обнять его, но Онегин нависает над юношей на коленях, дергает за подол рубахи, и без того уж наполовину задранной к животу, и срывает ее, не глядя бросая на пол. Наклоняется, припадает ртом к вздымающейся от частого дыхания грудной клетке, в которой от любви трепещет юное сердце, и частыми ласковыми касаниями спускается ниже. Вкушает терпкость заветного тела, и Ленский поощряет Евгения сладострастными стонами, тщетно силясь их удержать. Пальцы Владимира сминают сбитое одеяло, будто страшатся спугнуть Евгения прикосновением.              Добравшись до кромки брюк, Онегин немедля расстегивает пуговицы и на них, и на надетом под низ исподнем, и вместе снимает, оставляя Ленского полностью обнаженным. Тот подтягивает правую ногу, сгибает в колене, словно ненароком желает прикрыть вмиг открывшуюся наготу.              — Не закрывайся, Володя, — просит Онегин.              Оглаживает от стопы длинную, стройную ногу. Наклонившись, притрагивается губами к мягкой коже бедра в волнительной близости к паху и выцеловывает безмолвно слова восхищения.              — Хватит, — слёзно просит Владимир, — я так не вынесу долго, Женечка. Иди же ко мне.              И тянет за плечи. Онегин ложится сверху, вмиг сливаясь с юношей в очередном поцелуе, пикантном и совершенно бесстыдном, но всю скромность они сбросили за порогом спальни.              Жалобный скрип, будто кряхтение ворчливого старца, отвлекает возлюбленных. Тело Ленского вмиг напрягается, но, прислушавшись, Онегин его успокаивает:              — Это крыша, ветер поднялся. Не бойся, — чмокает возле уха, пробегает пальцами сквозь шелковистые кудри. — В доме лишь мы и слуги, но они нас не потревожат.              Онегин умалчивает об Игнате, но его спальня находится дальше по коридору, да и Евгений за месяцы общего проживания ни разу не замечал гостя бродящим в ночи по уснувшей усадьбе.              — В любом случае в моей комнате ты в безопасности, — обещает Онегин, глядя в прелестные очи Ленского.              — Тогда незачем больше ждать. Не могу. Хочу весь целиком стать твоим, до конца, — выпаливает Владимир и сам, сжав ладонь Евгения, направляет к промежности.              В тонкости любви между мужчинами Онегин был посвящен еще в годы лицейской юности. Не ведал, что подобная наука ему пригодится, но нынче был благодарен настырным и беспардонным рассказам в общей ученической спальне. В остальном Евгений надеется на нажитый опыт в прежних плотских утехах. Ленский ни разу не барышня, но им, в отличие от прежних пассий, хочется искренне дорожить и не причинять нарочной боли.              Онегин накрывает горячую, гладкую плоть Владимира, отчего тот шумно выдыхает и слегка выгибается навстречу касанию. Тяжесть собственного возбуждения ноет в паху, трется о ткань ночного белья, и Онегин, спешно потянув за тесемку на поясе, высвобождает рвущийся на свободу орган. Когда тонкая кожица соприкасается с налившимся естеством Ленского, оба в унисон делятся томными вздохами.              — Только прошу… не руками… Женечка, — прерывисто приговаривает Владимир, когда лишние звуки они вновь прячут за поцелуями. — У меня в кармане… в плаще… масло. Но я дома… немного готовился.              Онегин откликается приглушенным «угу» и устраивает ладонь меж ягодиц Ленского. Там действительно различимо липко и скользко, но все же, страшась причинить боль без должной сноровки, Евгений отрывается от Владимира и торопливо ищет склянку с маслом в складках плаща. Отыскав, возвращается на кровать, усаживается меж призывно разведенных в нетерпении бедер и выливает на ладонь из открытой бутылочки масло.              Прикосновения в месте, кое ранее мало вязалось у Евгения с процессом утоления зова плоти, до странности будоражит, но в том исключительная заслуга его дорогого возлюбленного. Внутри Ленского горячо, туго, но постепенно его нутро податливо покоряется ласкам, становясь мягче и будто затягивая пальцы. Ленский прикрывает рот ладонью, полусомкнутые веки трепещут, а соблазнительные, откровенные звуки, рвущиеся из горла, лишь немного стихают, встречаясь с препятствием.              Не в силах более ждать при виде сей сводящей с ума картины, Онегин отводит руку и наконец заполняет Ленского истомившейся по близости плотью. Впечатления от единения с Ленским переполняют Онегина, свиваются в один бурлящий удовольствием клубок внутри, растекаясь негой по всему телу. Руки Владимира с особенным рвением обнимают плечи Евгения, ногти чертят на коже линии, и те щиплет, когда на спине оседает испарина. Кажется, будто Ленский страшится потерять Евгения из объятий, лишиться его любви.              — Я здесь, mon amour. Я с тобой, — пылко вшептывает Онегин в разомкнутые уста Ленского, продолжая вторгаться в его жаркое тело.              Они изливаются, не прекращая лобзать друг друга, не размыкая рук, блуждающих по вспотевшей от акта их страсти коже. И едва переведя дух, вскоре снова совокупляются воедино — столько пыла скопилось в обоих за дни ожидания.              На сей раз Ленский сжимает под грудью пуховую подушку, призывно выставляя вверх бедра. На коже блестит масло и смешавшееся семя, а сам юноша дрожит в предвкушении новой будоражащей близости с любимым мужчиной. Когда Онегин с легкостью входит в принимающее его нутро, Ленский скулит, уткнувшись лицом в пухлый подушечный бок, и сам льнет навстречу плавным толчкам. Онегин опьянен податливостью, отзывчивостью и, бог свидетель, ненасытностью этого ангелоподобного демона. Евгений без сожаления им околдован и с наслаждением вкушает все его прелести.              Возвращая Онегина из-за окутавшей его пелены, Ленский отводит за спину руку и вмиг переплетает с Евгением пальцы, едва их ладони соединяются.              Замерев под капризный стон юноши, Онегин тянет и поднимает его, прижимая спиной к груди. Ленский вертит головой, ищет любимые уста и, совсем как слепой котенок, лижется, чтобы следом утопить в пылком, тягучем вихре языка и горячих губ. Обнимая Владимира поперек живота, тесно, но бережно, словно самое ценное из сокровищ, Онегин не прекращает толкаться бедрами, слыша, как по спальне разносится непристойный, но дурманящий звук касания слившихся тел.              — Не могу, Женечка… Ноги, кажется, больше не слушаются, — произносит Владимир, а его бедра правда дрожат от слабости.              — Я совсем близок, chéri. Ты ведь потерпишь еще немного? — вкрадчиво просит Онегин, утыкаясь носом в кудрявый затылок.              — Да… ради тебя, свет мой, — отвечает Владимир.              Обнимает шею Евгения, царапает по затылку и впивается в волосы, когда его тело захлестывает наслаждением. Свободной рукой Ленский касается своей уже сочащейся первыми каплями плоти, водит сжатой ладонью, и вскоре Онегин видит, как семя выплёскивается, оседая молочными пятнами на простыне.              Голову кружит маревом, а тело Онегина тоже готово взорваться от d`euphorie. Он врывается в разомлевшее в кольце своих рук тело Владимира в последний раз и, не покидая плавящей кожу тесноты его нутра, изливается с густым стоном, на мгновения забывая о чужих ушах в стенах дома.              Евгений истомленно падает возле обессиленного Владимира, чьи веки практически сомкнуты, будто тот спит, однако лицо пылает блаженством.              — Как ты? — вполголоса спрашивает Онегин, отводя прилипшую на лоб юноши прядь.              — Чудесно, — отвечает на выходе Ленский и улыбается.              Перекатившись набок, обнимает Онегина, льнет теснее, а ступней медленно скользит вдоль по голени. Переплетается, словно стремится соприкоснуться каждым уголком тела.              — Не хочу покидать тебя.              — А я не хочу отпускать, — вторит ему Евгений и, дотянувшись, нежно целует в плечо.              — Тогда сожми крепче, согрей, — просит Ленский, и Онегин немедля выполняет его желание. — Сотри с меня его следы.              Последние слова едва слышно, будто против воли озвученная Владимиром мысль, зов о помощи, что острием проходятся по сердцу Онегина. Он аккуратно, неспешно заваливает Владимира на спину и дарит теперь уже медленные, трепетные поцелуи, лепестками рассыпая по коже. Не сразу, но Евгений замечает на кончиках длинных ресниц Ленского влагу.              — Что случилось? Ты плачешь?              — Это от счастья, что я наконец с тобой. Правда, — убеждает в ответ на тревогу Владимир и следом тихо смеется, когда его век касаются губы Онегина, стирая блестящие слезы.