Козырной валет

      Владимир едва удерживается на месте, когда Евгений после победы удаляется прочь из курительной. Они лишь едва обмениваются взглядами на прощание, отчего тоска вмиг нависает над Ленским, а на душе тягостным грузом разрастается не унявшееся чувство тревоги, предвещая дурное. Будто на миг в руки вложили надежду, но отняли. Ее свет исчезает из глаз Владимира вместе со скрывшимся за дверью Евгением. Хочется броситься, обнять со спины и крепко прижаться. Умолять не оставлять наедине с графом, даже если пока здесь толпятся все еще пораженные его проигрышем гости. Кажется, не один лишь Владимир боится пошевелиться — все словно застыли в ожидании действий Михаила Денисовича. Его настроение мрачным саваном окутывает присутствующих. Он набухает яростью, как грозовая туча, в любую минуту готовая разразиться над ни в чем не повинными головами громом и молниями.              — Вечер окончен. Свободны, — грубо приказывает Стоцкий, упираясь руками в край ломберного стола, вокруг которого разбросаны карты. Не смотрит на гостей, впивается взглядом в сукно и не упавшие на пол остатки колоды.              Мужчины в курительной озадаченно мнутся, перешептываются, но комнату не покидают.              — Я сказал: закончили! Оставьте меня! — рычит граф, хлестнув по присутствующим горящим, свирепым взором из-под хмурых бровей и следит, как гости подобострастно ретируются.              Ленский, замыкая процессию, надеется, как и прочие, вырваться из стен курительной, может быть, выйти на улицу, вдохнуть свежего воздуха и унять сердце, что колотится как молот о наковальню. Только голос Михаила Денисовича резко, словно затягивая петлю вокруг шеи, его останавливает:              — Владимир, я, кажется, не отпускал тебя. Сюда иди, — строго велит он, выстреливая словами в спину, как трус на дуэли.              Ждет, пока Ленский приблизится, хватает горячей ладонью за шею без осторожности и буквально до боли впечатывается в рот влажными, с привкусом алкоголя губами. Пытается выместить раздражение. Владимир думает: какое счастье, что Женечка это не видит, извелся бы. Он застывает каменным изваянием и не движется. Позволяет Стоцкому целовать себя, хотя порыв его более схож с желанием волка поглотить принявшего свою участь ягнёнка. Владимир жмурит глаза, представляя лицо Евгения, стараясь хотя бы мысленно отгородиться от настоящего. Смешанные запахи водки, сигарного дыма и свежего пота скользкой массой втекают сквозь ноздри и тяжким комом оседают в желудке. Ленский сглатывает неприятную смесь, едва граф заканчивает с поцелуем. Нет, поцелуи дарит ему Онегин, те, что пахнут любовью, а это… Эти акты насильной власти Стоцкого Ленский терпит. И молится, лелея в душе зачатки подаренной сегодня надежды, чтобы сия пора действительно вскоре закончилась.              — Поднимайся и жди меня в спальне, — распоряжается Стоцкий, попутно расслабляя на шее галстук. По лицу расходятся неприятные алые пятна от выпитого, а также от посрамившего его честь поражения. — Помойся. И будь готов, иначе пеняй на себя. Сегодня я не в настроении возиться с тобой.              Ленский сглатывает, понимая, что не избежать ему посягательств Стоцкого, и крепче сжимает зубы, чтоб не дрожала челюсть. Он слышал всё это десятки раз, но отчего-то нынешним вечером на глаза постыдно просятся жгучие слезы.              — Ну? Чего ждешь? — смурно взглянув на него, уточняет Стоцкий и грузно опускается на стул. — Иди… хотя сначала подай-ка водки.              Молча — сил, да и права нет что-либо перечить — Ленский берет стоящую на буфете початую бутылку, чистую рюмку с подноса и ставит их перед Стоцким. Тот сразу тянется и, морщась, пьет прямо из горла.              Ленский, борясь с отвращением, разворачивается и торопливо уходит.              Закрыв за собой дверь спальни, не оставляет времени на сожаления — не первый раз, видит бог, он принимает на себя сию ношу. Но дай боже — последний. Когда впереди брезжит свет свободы, нести бремя долга в сто крат труднее, но до́лжно вытерпеть. Владимир расстегивает пуговицы на фраке, хотя пальцы слегка подрагивают от нервного трепета. Он глубоко вдыхает и наконец расправляется с неугодной вещью.              Стук в комнату заставляет Ленского вздрогнуть. Нет, граф не мог подняться так спешно. Он никогда не являлся, даже будучи во хмеле, если не был уверен, что Владимир уже искупался. Сам мог ворваться или позвать сразу после дороги, едва возвращался в покои. Но ждал, пока Ленский готовится, словно брезговал или нарочно желал запятнать его чистоту своим телом, будто пометить.              — Войдите, — откликается Владимир и с облегчением расслабляется, когда по ту сторону двери обнаруживается никто иной как Савва.              — Я принес воды, — говорит камердинер и показывает в каждой руке по большому бидону. — Видел, что вы направились в опочивальню, решил, что захотите помыться.              Ленский улыбается. Савва заботливый друг и чуткий слуга, единственный родной человек для него в стенах графского дома.              — Благодарю. Оставь у рукомойника, — просит Владимир и усаживается на край постели, чтобы разуться. А когда из ванной возвращается Савва и ждет указаний, молвит: — Ложись, ежели устал, нынче твоя помощь более не пригодится.              — Что вы, мне еще помогать слугам на кухне и в зале, — отмахивается, улыбаясь, Савва. — Уборки после приема тьма. Да и не все гости покамест отбыли.              — Ты мой личный помощник, то не твоя забота, — напоминает Владимир, отставляя снятые сапоги в сторону, чтоб не запнуться.              — Знаю, да только люди тут служат добрые, как не помочь, — бесхитростно отвечает Савва. — Так что ежели надобно чего, вы зовите.              Ленский благодарно кивает, и камердинер, пожелав ему доброй ночи, удаляется, оставляя юношу в одиночестве.              До последней капли истратив воду, Владимир обтирается досуха и накидывает на голые плечи халат. В спальне по-прежнему тихо, значит, до появления графа в запасе немного времени, только вот ожидание гложет мысли, отбирая остатки спокойствия и смирения. Ленский падает на бок, подтягивает от изголовья и обнимает подушку. Неожиданно вспоминается матушка, как она перед сном в детские годы чесала гребнем его кудрявые волосы, величала своим ласковым ангелом. В спальне гуляет прохлада, заставляя сжаться клубочком. Только юноша не уверен: может, это внутри него мороз стелется без тепла отчего дома.              Стоцкий входит без стука. Естественно. Всё в сих чуждых Владимиру стенах — от пыли на чердаке под крышей до лежащего на широкой постели Ленского — целиком графская собственность, посему хозяину не по уставу отчитываться о своем появлении.              Владимир при виде него подрывается и садится, как церковный послушник, опустив голые ноги на пол.              — Наглый щенок! — без предисловий бросает Стоцкий и впопыхах срывает с шеи прежде ослабленный галстук, кидает в сторону, а после, почти как и Ленский прежде, борется с фраком, только его пальцы не слушаются от количества потреблённой водки и все еще не угасшего гнева за унизительный проигрыш. — Тварь безродная! Возомнил себе, договорами в меня тычет, угрожать вздумал. Паскудный стервец! — Заплетающимся языком ядовито бранится он, едва не отрывая последнюю пуговицу. Злится, дергает на груди фрак и наконец от него избавляется — Ленский уверен, что ткань все же треснула. — Я ж его, червя, изничтожу! Пущу по миру побираться, гниду проклятую!              От угроз графа Владимиру хочется спрятаться, прикрыть уши и не слушать с хрипом оброненные оскорбления. Не за себя в тот миг страшно, а за Евгения. Предупреждал ведь его, что граф не сдастся, не признает фиаско, подлость устроит в отместку за унижение. Сердце пополам рвется, жаждет броситься прочь из комнаты, взять коня и помчаться к Онегину. Утонуть в любимом, теплом объятии и поведать о кознях и замыслах.              — Встань, — командует Стоцкий, а когда Ленский поднимается перед ним с постели, уступая в росте на полголовы, вновь, почти как в курительной, кладет без намека на нежность — какое там! — ладонь юноше на затылок, зарывается пропитанными табаком пальцами в кудри и тянет вверх, чтобы впечататься Ленскому в сомкнутые губы.              Прежние запахи окутывают и заполняют собой лёгкие, так что Владимира немного подташнивает. Будто тело сегодня нарочно сопротивляется, хотя это лишь распалит недовольство Стоцкого. Ленский по доброй воле никогда не отвечает на домогательства графа, но не отказывает, зная, как тот осерчает. Граф никогда не бил его, но жесткая хватка не раз оставляла на бледной коже россыпь из сизых отметок кровоподтеков.              Язык Стоцкого все же вторгается в рот Владимира, требуя отклика и реакции. Смакуя пьяные поцелуи, граф свободной рукой дергает за пояс халата Ленского и скользит рукой под тонкий слой шелка, обнимая за талию, а затем опускает ладонь на ягодицы и с наслаждением сминает в горсти.              — Чего застыл? — недовольно вопрошает Стоцкий, освободив наконец губы Ленского. Дышит в лицо хмельными клуба́ми, так что в уме дурнеет. А затем, продолжая держать за шею, давит вниз, вынуждая Владимира опуститься перед ним на колени. Гладит по кудрявой макушке, отчего по хребту юноши рассыпают мурашки, и задирает подол измятой рубахи. — Сам давай. Учить, что ли, требуется?              Ленский упирается взглядом в промежность Стоцкого, поднимает руки и смиренно начинает расстегивать брюки. Силится ни о чем не думать, не чувствовать, дабы не терзать душу. Оттянув край исподнего, обхватывает еще не поднявшуюся от возбуждения плоть Стоцкого и скользит сомкнутыми вокруг нее пальцами. Граф приглушенно пыхтит, сам толчками подается навстречу движениям. Ленский отводит взгляд в сторону, ощущая ладонью, как достоинство Стоцкого наливается.              — Хватит, — прерывает он. Теребит пряди на затылке и направляет лицо Ленского к паху, пригрозив мимоходом: — Заденешь зубами, выпорю.              В уголках глаз собираются слезы, губы саднит, дерет в горле, когда Стоцкий заполняет рот Ленского своей плотью. К счастью, заставить графа излиться у Владимира получается быстро. Ленский сплевывает гадко осевшее на языке вязкое семя на ладонь и обтирает о ткань халата. Однако не успевает даже опомниться, когда Стоцкий, резко потянув его за волосы, вынуждает подняться, так что колени болезненно трутся о жёсткий ковровый ворс, и толкает поверх одеяла. Уперевшись в матрас ладонями, Ленский оглядывается. Стоцкий, спустив брюки к коленям, расстегивает рубаху, а затем нетерпеливо дергает его за ногу, двигая ближе к краю.              — Сунь подушку под брюхо, — вновь указывает Стоцкий, а когда юноша выполняет, как велено, задирает подол халата по самые плечи и валится сверху, прижимая тяжелым разгоряченным телом.              Ленский тихо скулит в одеяло, когда граф без промедления проникает сзади. Тело сопротивляется, с трудом в себя принимает, мышцы, даже заранее смазанные маслом, жжёт тупой болью. Ленский кусает край лежащий рядом подушки и терпит. Знает: Стоцкого в хмельном состоянии надолго не хватит. Юноша стойко выносит каждый толчок, боль постепенно сменяется лишь неприятным ощущением чужой, распирающей нутро плоти. Он давно прекратил жалеть себя, он мужчина — не пристало ему обиженно глотать слезы.              Стоцкий кряхтит, замирает внутри, переводя дух, шпарит шею жарким, смрадным дыханием, а затем с новой силой вторгается в почти безвольное тело. Ленский вновь, не сдержав голос, стонет и укоряет себя за слабость. Страха нет, только стыд. Он сминает в руках одеяло — ещё пара усталых движений, и по бёдрам Владимира медленно растекается липкое.              Свалившись с Ленского набок, граф фыркает конем, бурчит под нос нечто невнятное — кажется, вновь угрожает расправой Онегину. Успевает только сонно перекатиться на брюхо, прежде чем засыпает, так и не подтянув портков. Убедившись, что Стоцкий до утра не очнётся, Владимир слезает с постели и морщится. Поднимает с пола шейный платок графа и стирает начавшие подсыхать мутные капли с кожи. Наспех запахивает на груди халат и, как был, босоногим торопится прочь из спальни, избегая по пути смотреть в зеркало.              Решив найти Савву, Ленский шагает к лестнице, рукой плотнее стискивая ворот халата. Снизу, к счастью, уже не доносятся голоса гостей, наконец разъехавшимся по домам. На глаза слуг тоже стыдно показываться — Владимиру чудится, будто весь он сейчас испачкан, оголен на всеобщее обозрение.              — Господи, мальчик мой, что с тобой стряслось?! — взволнованно дивится мисс Кэтрин, все еще облаченная в элегантный бальный наряд, когда Ленский наталкивается на нее, поднимающуюся навстречу по лестнице.              Вмиг смутясь абсолютно неподобающего перед барышней растрепанного вида, Ленский мнется на месте, собирается было возразить на ее встревоженный тон, будто он только лишь ищет Савву, не более, но мисс Кэтрин, не дожидаясь ответа, полным материнского тепла жестом обнимает Владимира за спину и уводит в обратном от лестницы направлении.              — Ты бледен и, кажется, нездоров… И почему ты так скудно одет? — она окидывает его взглядом, начиная с всклокоченной макушки вплоть до босых пят. — Пойдем-ка скорее ко мне, — зовёт Кэтрин, и Владимир не противится ее воле. Ни сил не осталось, ни единого желания.              Присутствие и участие Кэтрин подкупают, вызывая в памяти ласковые прикосновения матушки, по которым Ленский сильно тоскует.              В спальне мисс Освальд сумрачно и пусто. Мэттью, вероятно, ещё находится в бальном зале или же курит трубку, мечтательно взирая на широкое звёздное небо. Он в первый же день приезда в имение поделился с Владимиром, что в заволоченном смогом фабрик небе Лондона едва ли можно найти хоть одну звезду, коих ему, выросшему на ферме мальчишке, так не хватает в столице.              Затворив дверь, Кэтрин усаживает закутанного в халат юношу в кресло, суетливо набрасывает на его плечи пуховую шаль, а затем зажигает на каминной полке свечи и садится перед Владимиром на маленький табурет от трюмо. Юноша чувствует смесь искренней благодарности и стыда за то, что вынуждает мисс Освальд с ним нянчиться.              — Это Михаил тебя тронул, да? — проницательно взирая на Владимира, догадывается Кэтрин и накрывает его холодные ладони, лежащие на коленях. Ее руки наоборот теплые. И очень мягкие.              Ленский через силу растягивает губы в слабой улыбке.              — Прошу, не волнуйтесь, ничего дурного со мной не случилось.              «Не более, чем обычно», — умалчивает Владимир.              И от своих же слов тошно, будто графа оправдывает, пусть даже сам в невольничьем документе подпись поставил и себя в его власть отдал.              — Влад, — как и обычно, с дня знакомства, кратко обращается к нему Кэтрин. — Для начала я велю слугам принести тебе воды, ты согреешься, успокоишься. А затем всё мне расскажешь. И не спорь, — наказывает она.              — Спасибо, — только и в силах вымолвить Ленский.              Оставив его, Кэтрин ненадолго удаляется, но даже этого времени оказывается достаточно, чтобы, расслабившись в коконе шерстяной шали, впасть в дрему. Вздрагивает Владимир, лишь когда слышит щелчок закрывающегося замка. В первое мгновение спросонья он принимает мужскую фигуру сбоку за графа, но проморгавшись узнает Мэттью. Заметив, что Владимир проснулся, тот сообщает, что слуги принесли воду, и уточняет, понадобится ли его помощь. Не задает бестактных вопросов, возможно, предупрежденный мисс Освальд, хотя и сам не обделен чувством такта.              В ванной Ленский трет тело мочалкой, пока не краснеет кожа, но будто даже так не в силах отмыться. Судя по голосу, в спальню вернулась мисс Кэтрин, однако нить разговора Владимир не улавливает. Он вылезает из остывшей воды и одевается в ночную пижаму, принесенную из его комнаты Саввой. О том, как там граф, Ленский не спрашивает — к себе этой ночью он все равно уже не воротится.              Покинув ванную комнату, Владимир чует аромат смородинового листа и мяты в свежезаваренном чае. Едва он садится в кресло, Кэтрин предусмотрительно подает ему чашку.              — Я добавила немного успокоительных капель, надеюсь, ты не против, — предупреждает она и занимает место с краю постели сбоку от Мэттью. Оба глядят в ожидании, но не торопят, позволяя напиться чаю.              А внутри Владимира словно нечто надламывается, в омут затягивает. Он не плачет, даже голос его не дрожит — наоборот, льется тихо, неторопливо. На душе скверно, но с каждым доверенным словом постыдное бремя легчает.              — Позволь нам помогать, — выслушав исповедь Ленского, пылко и почти без ошибок заявляет Мэттью. Его ладонь лежит на плече Кэтрин и ласково, почти безотчетно поглаживает поверх платья.              — Я могу потолковать с Михаилом и обсудить условия твоего пребывания, — с состраданием предлагает мисс Освальд.              — Нет, прошу вас, не нужно! — останавливает Владимир, всплеснув и замахав руками. — Я не желаю вовлекать вас в трудности. Тем более, вы теперь супруги.              — Это лишь фикция, — резко меняя тон на равнодушный, напоминает Кэтрин.              — Однако все же не стоит. Я чрезмерно ценю ваше неравнодушие, но не могу принять помощь. Думаю, вы успели оценить характер Михаила Денисовича, с ним опасно вступать в споры. Я не прощу себе, ежели из-за меня ваша репутация пострадает. К тому же, простите, что вынужден это сказать, но граф не посчитается с мнением женщины, — виновато добавляет Владимир, осознавая сколь оскорбительно прозвучали его слова.              Как бы сам он ни уважал мисс Освальд и мистера Уоткинса, насколько бы непритворными и сердечными ни были их побуждения, оба они не имеют в глазах Стоцкого ни толики веса, а их суждения он ни в грош не поставит. Даже будучи супругой Михаила Денисовича, Кэтрин остается женщиной без права голоса, ну а Мэттью вовсе чужак, с коим граф не побоится расправиться, ежели тот станет перечить. Впрочем, вопреки желанию Ленского, настаивать на содействии они не продолжают. Укладывают его спать в постели мисс Освальд и, пожелав доброй ночи, вместе удаляются в соседнюю опочивальню.              Поутру Ленский дивится, как после дурных, тягостных сновидений и пережитого наедине с графом он не ощущает себя разбитым. Вызывает тревогу лишь принесенная с пробуждением Саввой весть о том, что Михаил Денисович безотлагательно ожидает его до завтрака в кабинете. Проведя в постели куда больше времени, нежели обычно, возможно, из-за нервного истощения накануне, Ленский поспешно облачается в скромный дневной костюм, предусмотрительно подготовленный камердинером, и спускается. Трепет охватывает, сколь сильно Владимир ни пытается его унимать, аж слышит как в груди боязливо стучит сердце. Что если Евгений уже огласил условия и затребовал долговой документ, и граф самолично планирует сообщить Ленскому, что он отныне свободен и тотчас должен покинуть стены чужого дома? На мгновение юноша верит, что все страдания накануне окупятся, однако, едва переступив порог кабинета, с прискорбием понимает: он все ещё пленник этого места.              — Звали, Михаил Денисович? — замерев возле самой двери, вежливо уточняет Ленский упавшим голосом.              — Звал. Присядь, — Стоцкий кивает на кресло по другую от стола сторону. — В ногах правды нет.              Взгляд холодный, тяжёлый с похмелья, белки глаз зловеще краснеют, аж издали видно — поразительно, что граф сумел покинуть покои в столь ранний час, имея обычай после попойки появляться на людях лишь к обеду. Пальцы Стоцкого сомкнуты и лежат на столешнице. Там же рядом бумаги, при виде коих внутри покалывает от нетерпения.              — Что тебе известно об этом проходимце Онегине? — без предисловий задает вопрос граф, отчего желудок скручивает сильнее. И от звука родного имени в устах Стоцкого, и по той причине, что цель беседы по-прежнему скрыта от Ленского.              — Месье Онегин, как, наверное, вам известно, не так давно вступил в наследство и поселился в имении после кончины дяди, — начинает Ленский, силясь не выдавать волнения. Пальцы царапают колени, за что он тотчас себя одергивает и перекладывает одну руку на подлокотник кресла, хотя поза выглядит чересчур нарочитой. — Он вхож в дом Лариных, и, насколько я осведомлен, его прочат Татьяне в супруги.              Ленский прячет истину за полуправдой, опасаясь, что во лжи граф уличит его без промедления, ловко загнав в ловушку.              — А в каких ты с ним отношениях?              — Мы… — Ленский теряется. Будто по тонкому льду шагает. Он сглатывает, но не отводит взгляда от лица графа и глаз не прячет, дабы не создавать поводов для излишнего подозрения. — Я был представлен месье Онегину как раз на приеме у Лариных, куда сопровождал вас еще летом. Далее мы встречались не так уж и часто.              — Однако этого оказалось достаточно, дабы пригласить его в свою комнату? — не меняя тона, произносит Михаил Денисович, а Ленский чувствует себя зверем, угодившим в капкан охотника. — И потрудись выдумать ложь поубедительней.              — Отчего же? Лгать вам я не намерен, — несмотря на страх, с достоинством отвечает Владимир. По всей видимости, кто-то из слуг заметил их с Евгением в сей беспечным момент. Даже если то исключительно домыслы Михаила Денисовича, отрицать теперь уж бессмысленно. — Месье Онегин и правда сопроводил меня в покои. Я намеревался вернуть ему книгу, одолженную мне на время.              — И что же? Вернул? — хмыкает граф.              — Савва по ошибке возвратил ее в библиотеку, прибираясь в комнате. Посему нам пришлось спуститься и найти ее там. — Сердце так прытко бьется, что дышать тяжко.              — Твое поведение, Владимир, все чаще меня беспокоит, — отбросив промелькнувшую в тоне мгновение назад насмешку, продолжает граф и поднимается из-за стола.              Огибает его, надвигаясь, словно неминуемое ненастье, нависает грозной горгульей над сидящим Ленским и, уложив грубую ладонь на щеку, оглаживает кожу большим пальцем, словно пытается приласкать, однако Ленский внутренне весь холодеет.              — Заруби себе на носу, мальчик, — и резкая боль в затылке, когда Стоцкий, впившись в волосы Владимира, оттягивает назад его голову, — узнаю, что замышляешь против меня заговор или предательство какое, ни мать больную не пожалею, ни тебя, ни тем более отца твоего, который семью всю с потрохами проиграл. Отцу ссылку организую, а тебя, — Стоцкий приникает к самому уху, — сначала пущу по кругу, как самую дешевую уличную девку, а затем продам прямиком в бордель, да погрязнее.              Выпустив из хватки пряди, граф выпрямляется во весь рост и словно интерес разом теряет к Владимиру. Как если бы происходящее сверх меры его утомило и наскучило. Ленский сидит в смятении, сердце унять не может. От угроз Стоцкого, особливо при упоминании матушки, по телу дрожь стелется. И теперь не за себя боязно, а за нее. Да за отца даже, пусть именно он в их дом и принес беду.              Ленский, вновь страшась, думает, что зря, ох и зря он позволил таки вмешаться Евгению. Страшно, как граф неистовствовать будет, да какая беда разразиться может, едва он получит прошение о долговом документе. Всё поймет, догадается, сплетет все ниточки в паутину лжи, вокруг него сотканной, и сам же в нее поймает всех, свяжет по рукам и ногам и без пощады расправится. Только себя Владимир винить в том будет, что не смог обязательств выполнить, что матушку родную под монастырь подвел, что Женечку из-за любви своей, кою в сердце не удержал, под удар поставил.              — Можешь идти, — выводя Владимира из оцепенения, холодно велит Стоцкий, усевшись на прежнее место. Берет перо, обмакивает и застывает над полотном бумаги, заметив, что Ленский медлит. — Что-то неясно? Возразить желаешь?              Владимир мотает головой, ослабевшими руками опираясь на ручки кресла, дабы помочь себе подняться.              — Тогда ступай, — повторяет Стоцкий, тотчас утыкаясь взглядом в бумаги, однако, когда Ленский уже готовится покинуть кабинет, кидает в спину: — Встретишь мисс Освальд, передай, что нам переговорить требуется, пусть зайдет.              — Хорошо, — пересохшим от треволнений языком отвечает Владимир. Хватается за ручку двери и поспешно выходит.              Ноги сами несут Ленского в сад, где в отдаленном уголке стоит облюбованная им беседка. Забежав внутрь, опускается на пол, так чтобы стены целиком его спрятали, и падает лбом в согнутые колени.              «Не выйдет, ничего не получится. Всех погублю», — кручинится Ленский, обнимая ноги. Глубже прячет лицо, скукоживается. Стыд и боль душу терзают. А слезы, скопленные за минувшие сутки, непрошенно рвутся наружу.       

~~~

      Сколько времени утекает, Ленский не ведает. Лишь когда отступает волна удушающей паники, а на щеках высохли слезы, он поднимается. Протирает платком лицо, шлепает по нему ладонями для бодрости, вздыхает и покидает беседку. Какие только думы в пору душевной смуты в голову не лезли, однако самым верным в итоге кажется решение попросить Евгения бросить план по его вызволению, оставить как есть. Владимир даже почти решился прервать их греховную связь, да сердце влюбленное смалодушничало, не смогло от Женечки отказаться. Пусть даже изредка, с осторожностью, хоть украдкой на пару мгновений встретиться, но иначе Владимир не вытерпит — смотреть в родные глаза и видеть разочарованность, а может и вовсе презрение, что струсил, не рискнул пойти против графа.              Воротясь в дом, Владимир натыкается на горничную и спрашивает, не видала ли та мисс Кэтрин, но девушка лишь качает головой, а затем, присев в торопливом книксене, убегает по своим заботам. Савва, как назло, тоже запропастился, небось вновь подсобляет прислуге. Впрочем, Ленский отбрасывает поиски и стремительно взбегает по лестнице и шагает прямиком к себе в опочивальню.              В комнате слегка распахнуто окно — видимо, Савва позаботился, дабы хмельной дух прогнать после того, как граф тут ночь провел в полном беспамятстве. Покачивая подвязанную тесьмой портьеру, прохладный осенний ветер влетает и свободно разгуливает по покоям, но Владимир, минуя окно, усаживается за трюмо, вырывает из записной книги чистый лист и начинает писать послание. От волнения и спешки капает чернилами на край бумаги, но аккуратность в сию минуту не сильно его заботит. Важно лишь успеть оповестить письмом Евгения: и о том, что граф накануне извести его грозился, и что подозрения некие на уме держит, а посему пусть Евгений в качестве выигрыша изъявит желание получить что угодно, окромя долгового документа Ленского. Остальное обсудят позже, когда выпадет шанс. И в конце неизменное «Люблю. Вечно твой, ВЛ».              Сложив в несколько раз, Владимир прячет записку в кармане жилета под сюртуком. Как только улучит момент, передаст послание с Саввой в поместье Онегина. Сам бы помчался, да только чутье подсказывает: вряд ли граф с него глаз спустит нынче, а медлить никак нельзя, предупредить следует.              На дневную трапезу Ленский спускается в столовую, решив не привлекать излишнего внимания, запросив обед в покои. Однако за столом обнаруживает исключительно мисс Освальд и мистера Уоткинса, граф же велел трапезничать без него и уединился в кабинете. Ленский не любопытствует, один ли Стоцкий или же с кем-нибудь: ведь ежели Евгений отправил прошение, граф молча не стерпит, вызовет для разбирательства. Посему Владимир надеется, что торопиться Онегин не станет, и у них имеется время предотвратить пагубный для всех исход.              За столом Ленский замечает на себе озабоченные взгляды мисс Кэтрин и Мэттью, но те при слугах молчат, не задают неудобных в их положении вопросов, беседуя о соседях и подоспевших к утру известиях о том, что у Ефросиньи Демидовны внук с позором изгнан из гусарского полка, а у Анатолия Семеновича Горина, что еще вчера лихо отплясывал польку у них на приеме, сегодня почила престарелая мать и теперь всё достопочтенное семейство в глубоком трауре, посему явиться на запланированное с графиней Стоцкой чаепитие в связи с сими печальными событиями не имеет возможности. Владимир с трудом вспоминает кого-либо из упомянутых господ, однако выражает согласие, что обязательно стоит отправить ответное письмо с соболезнованиями в имение Гориных.              После окончания трапезы мисс Кэтрин и Мэттью приглашают Владимира присоединиться к ним в музыкальной комнате, пока Кэтрин в настроении немного поиграть, а затем, вероятно, выйти на пешую прогулку, учитывая, как с утра им благоволит погода. Ленский соглашается, понимая, что иным вариантом будет лишь сидеть в уединении в стенах спальни и ждать неминуемой участи. Знает, что ни Мэттью, ни мисс Кэтрин, разразись скандал, не в силах помочь ему или же уберечь от наказания, однако их присутствие позволяет хотя бы отчасти унять нервный надрыв, не желающий покидать его тело. Оба не навязываются с расспросами, да и сам Ленский отгоняет завесу уныния, погружаясь в мелодии, струящиеся из-под ловких пальцев мисс Кэтрин, умело музицирующей за роскошным роялем.              К вечеру, когда уж давно опустились сумерки, никаких вестей так и не появляется. Сутки, за которые Евгений накануне намеревался выслать Михаилу Денисовичу изъявление своей воли вместе со стряпчим, практически истекли, отчего Владимир невольно волнуется: а не изменил ли решения сам Онегин? Однако тотчас корит себя за подобные предположения, пусть даже сия мера избавила бы от роковых последствий. В который раз берется за книгу, но строки буквально проносятся мимо глаз, ни следа не оставляя в памяти. Тогда Ленский вновь садится за письмо, теперь в адрес матушки. На последнее, отправленное третьего дня, она доселе не ответила, однако шорох пера по писчей бумаге навевает крохотное спокойствие и хоть отчасти рассеивает гнетущие мысли.              Взяв конверт с посланием к матери, Ленский покидает покои с целью передать его Савве, а заодно присовокупить к нему и письмо для Евгения. Еще на лестнице Владимир слышит шум снизу, среди которого ярче всего выделяется густой голос Михаила Денисовича. Спустившись еще ниже, откуда можно разглядеть холл, Ленский замечает, как личный слуга графа подает ему дорожное облачение.              — Владимир, — зовет Стоцкий, завидев своего протеже спускающимся по лестнице. — Я как раз намеревался послать за тобой.              — Вы отбываете? — со вспыхнувшей надеждой уточняет Владимир, подступая ближе. Ежели граф заранее не известил об отъезде и уже у порога, то по всей вероятности сопровождать его в запланированном вояже не требуется.              — Да, отправляюсь в Петербург, — надевая перчатки, отвечает Стоцкий и небрежно бросает, не оборачиваясь к собеседнику: — От тебя там проку не будет, так что и мешаться у меня под ногами незачем. — Просунув руки в услужливо поднесенное пальто, он дергает плечами, поправляет воротник, но не застегивается. Забирает у слуги трость и лишь затем наконец смотрит на Владимира. — Намереваюсь потолковать с нужными людьми, следует нанести упреждающий удар по чести этого подлеца Онегина и прищучить другим в назидание. Глядишь, иным неповадно будет порочить имя графа Стоцкого, — хищно заканчивает он.              Напоследок добавив, что воротится через день, Стоцкий покидает дом в воинственном расположении духа, гулко стуча каблуками сапог.              Ленский подбегает и приникает к окну, провожая взглядом выезжающий за ворота экипаж графа, а когда тот абсолютно исчезает из вида, мчится на кухню, где надеется застать Савву. Слуга и правда обнаруживается за столом, но тотчас поднимается и озабоченно глядит на Владимира, без слов понимая, что барину требуется помощь. Кратко обрисовав Савве ситуацию, Ленский отправляет его снарядить лошадь в конюшню, а сам торопится взять из покоев дорожный плащ.              — Ежели мисс Освальд или мистер Уоткинс будут обо мне спрашивать, ответь, что не в курсе. Дескать, я отбыл, но куда — не сказал. Пусть не волнуются, я ворочусь к рассвету. И ты спать ложись, не жди, — наставляет Владимир, забираясь в седло.              Савва, внимательно выслушав, кивает, хоть и взирает обеспокоенно, а Ленский немедля дергает поводья и скачет в темноту.              На развилке дорог, где путь сворачивает в сторону поместья Онегина, Владимир издали не сразу различает в темноте карету. Когда же впереди на дорогу выходит мужчина, Ленский нехотя притормаживает на случай, ежели потребуется его помощь. Фонари на карете погашены, так что разглядеть на расстоянии, что конкретно стряслось, затруднительно. Именно сей подлый факт и подводит Владимира, слишко поздно узнавшем в мужчине впереди себя Глеба — графского кучера, а в ожидающем на обочине экипаже — карету самого Михаила Денисовича, ту, что подавно должна была опередить Ленского на пути в Петербург, но по всей вероятности, с нарочитой целью ожидавшую Ленского здесь. Он в спешке пытается было развернуться, однако прытко подскочивший сбоку Глеб хватает коня под уздцы.              — Попался, — с задором произносит Глеб, словно ради сбежавшего скакуна вся затея организована.              А затем из экипажа появляется граф Михаил Денисович самолично.              — Ох, Владимир, а я ведь надеялся, что ты не настолько глуп и беспечен, — вздохнув, произносит Михаил Денисович и разочарованно качает головой, а голос его звучит, как верная погибель. — Разве я не предупредил тебя?              Все еще восседая в седле, Ленский с замирающим сердцем глядит широко распахнутыми глазами вниз на поравнявшегося с конем графа и ждет. Даже возразить не в силах, ни одно слово в уме не рождается, горло в удушливой хватке сжалось. Да и что сказать? Лгать бессмысленно, а правда у графа своя. Как есть — погубил Владимир и себя, и матушку, и Евгения, ведь письмо к нему так и лежит в кармане. Только и без него граф затаил подозрения и теперь для проверки силки расставил, куда Ленский, как добыча наивная, сам прыгнул.              — Слезай, — беспрекословно командует Стоцкий, чей тяжелый, предвещающий горькую беду взгляд сейчас мрачнее ночи кажется.              Едва подошвы сапог Ленского касаются твердой земли, как щеку обжигает хлестким ударом ладони, затянутой в плотную кожу перчатки.              — Что? К нему мчишься, шлюха продажная, — в мгновение теряя притворную выдержку, со злобой выплевывает граф. В суждении собственном даже не сомневается и ответа не ждет. Не требуется — всё уж давно решено.              Владимир хватается за пылающее болью лицо, однако Стоцкий, впившись пальцами, резко тянет его за свободно ниспадающие на плечи волосы и насильно ведет к карете.              — Я тебя в доме своем поселил, мать с отцом пощадил, на улице не дал всем вам, как собакам, издохнуть. А ты, дрянь неблагодарная, хвостом вертишь?! — басит Стоцкий, попутно дергая Ленского за волосы так, что в глазах искры от боли стоят вперемешку с беспомощными слезами.              — Я намеревался навестить отца, — едва владея голосом, в запоздалой попытке отпирается Ленский. — Справиться о здравии матери.              — Не лги мне, нахал!              Стоцкий вталкивает Ленского в оставленную распахнутой карету, а затем забирается следом, яростно хлопнув дверью, так что впереди встревоженно фыркает лошадь. Юноша пугливо жмется к дальнему краю сиденья, да что толку, все равно достанется — не сейчас, так уж после. И сопротивляться бессмысленно: граф и выше, и в плечах Ленского шире, и рука куда тяжелее, да и жесткость военная никуда не канула.              — Отец твой в Москве. Я сам его с поручением намедни послал! — выдает Стоцкий. — А ты… — вынув из кармана смятую бумагу, вероятно, то самое прошение о долговом документе, направленное Онегиным, Стоцкий швыряет ее в лицо Ленского, заставляя дрогнуть. — Надеялся, э́тим вот так запросто от долга отвяжешься? Думал, сговорился у меня за спиной с этим шельмецом Онегиным, ноги перед ним раздвинув, а я обмануть себя позволю?!              На миг Стоцкий отвлекается, когда Глеб, взобравшись на ко́злы, стегает лошадей, и карета трогается с места. Ленский остолбенело понимает, что упустил момент, когда граф встретился-таки со стряпчим Евгения, а посему и о ловушке прознать не смог. Он опасливо озирается на дверь возле себя, когда в голове мелькает отчаянная мысль выпрыгнуть прямо на ходу, но Стоцкий, словно видя его насквозь, грубо хватает Владимира за руку, наваливается сверху и сжимает подбородок крепкими пальцами.              — Ты мне принадлежишь, запомни, мальчишка, — сквозь зубы зловеще цедит граф. — В моей власти сотворить с тобой, что пожелаю. Захочу — будешь для меня зад подставлять ночь за ночью, а не захочу сам — подложу под мужика распоследнего и наблюдать стану, и попробуй только взъерепениться!              Оттолкнув от себя Ленского с брезгливым пренебрежением, Стоцкий замолкает. Юноша слышит, как граф шумно, тяжело дышит, ярится. Даже помыслить тошно, что теперь станется. Несдобровать ни ему, ни Женечке. О том, что случится с матушкой, вовсе вообразить больно. Не сберег, всех сгубил. Хочется уткнуться в колени и плакать, как дитяте неразумному, да не помочь делу слезами покаянными, не тронут они черствое, прогнившее сердце Стоцкого.              Когда впереди показываются ворота особняка, Владимир закрывает глаза и начинает молиться, как мать в детстве учила. Но вскоре экипаж тормозит возле парадных дверей, а Глеб кричит с ко́зел: «Вашсиятельство, прибыли», будто не ведает, что рядом творится.              Ни огня в доме не зажжено, час поздний, все давно спать разошлись. Да и кто на подмогу придет? Ленский сам просил Кэтрин и Мэттью о нем не тревожиться, в беду понапрасну не лезть. А на слуг и вовсе тщетно рассчитывать: и без того перед графом робеют, а в такой склоке супротив барина разве что полоумный попрет.              Прежде чем Ленский самостоятельно выбирается из экипажа, граф вновь дергает его за рукав и вслед за тобой тащит вон из кареты, так что юноша, запнувшись о край, чуть не падает, только чудом удерживается на ногах. Едва ли обращая внимание на шум, Стоцкий распахивает дверь и, как телка́ на убой, тянет Владимира к лестнице, не отпуская его руки из лютой хватки.              — Михаил Денисович, погодите, мне… больно, — отваживается вымолвить Ленский и даже пытается отнять прочь руку, но тщетно. Пальцы повыше запястья лишь глубже впиваются в кожу сквозь ткань одежды.              — Прекрати скулить, — грозно велит Стоцкий, даже не оборачиваясь. — Ты своего голоса лишился, когда подпись поставил в документе и себя за долги отца беспутного продал, согласившись под меня лечь.              — Я не продавал себя, — возражает Владимир, уже не скрывая надтреснувшего голоса. — Я хотел с честью долг отработать. Это вы…              Звонкая в тишине коридора внезапная пощечина обрывает речь юноши. Он ударяется спиной о стену, прижатый Стоцким, чьи пальцы на шее сдавливают горло, вынуждая слезы против воли сильнее катиться из глаз.              — Перечить вздумал? Дерзить смеешь? Или надеешься, Онегин твой тебя вызволять примчится? — в остервенении шипит Стоцкий, а глаза огнем бесовским пылают, будто сам черт вселился. Нависает над Ленским, раскаленным дыханием опаляет.              И Владимиру до сей поры никогда так страшно не было. Потому как знает: один он здесь против Стоцкого. А Евгений разве что утром, не дождавшись ответа от Михаила Денисовича, помыслит неладное. Посему лишь на себя, впервые перед графом столь беззащитного, уповать может.              — Простите, — сдавленно произносит Ленский, оттого что Стоцкий горло сжимает по-прежнему. — Я… как велите сделаю, только матушку… матушку не трогайте, будьте милосердны, умоляю.              — Раньше о том переживать стоило, когда под другого ложился и доверие мое к тебе предавал, — с нескрываемым омерзением в тоне выпаливает граф и наконец, отдаляясь от лица юноши, размыкает пальцы.              Ленский тотчас оседает вдоль стены, вдыхая полной грудью свежий воздух, да только Стоцкий без промедления ловит его под локоть и пихает вперед, к запертой спальне.              Оказавшись внутри, Ленский не ждет помилования, снисхождения за обман, все еще от минувшей кары отдышаться не может. Стоцкий же, заперев покои на ключ, кладет тот в карман и, как тряпичную куклу, тягает на себя Ленского. Вновь хватает за холку сзади, как котенка слепого, цапает за губу зубами и нарочно прокусывает до боли. Ленский чувствует вкус выступившей крови, соленый и терпкий, упирается ладонями в грудь Стоцкого, за что граф в третий раз хлещет его по лицу, задевая саднящую на губе рану, а после срывает с плеч плащ и с силой толкает Владимира на кровать. Больно ударившись коленом о деревянный край, Ленский спешит обернуться, но граф, чувствуя превосходство и упиваясь собственной властью и безнаказанностью, давит сверху, не позволяя подняться. Даже вздохнуть мучительно. Ленский дергает ногой в намерении лягнуть Стоцкого, пусть и осознает, что лишь пороху в огонь подсыпает — еще пуще граф взбесится и разъярится, чуя сопротивление.              — Смирно лежи! — рявкает Стоцкий. Подпирает ноги Владимира, дернуться не позволяет. Заламывает одну руку за спину, отчего Ленский, не сдержавшись, жалобно стонет. Одеяло под головой от слез мокрое, плечо болью жжет. — Забыл место свое, блядь бессовестная? Кому твоя дырка распутная принадлежит? А я напомню.              Ленский чувствует, как Стоцкий, задрав сюртук, с треском пытается стащить с него брюки. Те из-за неудобного положения с трудом поддаются, и слышно, как рвется ткань. Всего сутки назад Владимир так же терпел надругательства Стоцкого, принимал сию кабальную долю, наивно неся в сердце надежду, что новый день дарует освобождение, что судьба не окажется столь беспощадна, ежели ей поддаться, прогнуться в последний раз, вынести мучительные мгновения. А теперь те мечты стремительно крошатся как ветхий дом и развеиваются по ветру прахом.              Стоцкий срывает сюртук, комом собравшийся у Владимира над поясницей, дергает в последний раз брюки где-то возле коленей и укладывается поверх, погребая весом. Ленский грызет свой кулак, зажимая рот, дабы не испускать рвущиеся из глотки стоны, когда Стоцкий берет его сзади и требовательно пихается без подготовки, но все равно слышно голос, жалкие до унижения звуки. Не желает он давать Стоцкому повод над собой поглумиться, ощутить триумф насильственной власти. Только снизу, когда граф резко вторгается меж бедер Ленского, словно рвется на части. Всё нутро противится, аж до брюха пронзает болью. Граф же рычит в неистовстве, бесится, когда не удается втолкнуться сквозь тесноту вожделенного уголка тела.              Ленский под ним трепыхается без толку, скулит, глотая позорные всхлипы, аж самому от себя противно за не́мощь, будто страхом перед Стоцким сковало. Но конца дожидаться безвольно — смерти подобно. Чувствует: нынче не вытерпит, нет того светлого образа, за который держаться можно. Лучше бы вовсе лишиться сознания, пусть граф истязает бездушную оболочку. Только разум не покидает Владимира, вынуждает сносить движения распирающей изнутри мерзкой плоти, слушать тошнотворные звуки касания кожи, будто заполняющие собой все покои. От дыхания графа над ухом — влажного, частого, хриплого — не увернуться, оно липнет к коже, словно трясина.              Заведенная за спину рука как чужая, плечо покалывает тонкими иглами. Ленский утыкается лицом в одеяло, насколько без воздуха хватает дыхания, только Стоцкий не унимается. Может, остаточно пытается отыграться и за вчерашнее. Нынче ночью Владимир уже потерял надежду на скорый исход наказания — слишком дерзок в глазах Стоцкого ход Владимира в сговоре и тайной связи с Онегиным.              Ленский едва реагирует, когда граф замирает внутри него и, с громким, протяжным выдохом, изливается. Это меньшее из злоключений, только и оно не сулит избавления. Стоцкий упирается ладонью в матрас и, освободив наконец из беспомощного положения руку Владимира, медленно поднимается. Ленский морщится, когда покалеченные насильным вторжением мышцы выпускают из себя опавшую после акта плоть Стоцкого.              — Тряпки все снимай до конца, — ничуть не растеряв завладевшего им раздражения, нетерпеливо приказывает граф и встает подле кровати, чтобы, судя по шороху, и самому целиком раздеться.              С трудом управляясь с разбитым немощью телом, Ленский перекатывается и падает на спину. Жмуря глаза от всполохов боли, особенно той, что пульсирует ниже пояса, садится и с пугающим безразличием видит подтеки подсыхающей меж бедер крови. Пока он обнажается, Стоцкий исчезает в соседней комнате, а затем возвращается с мокрой тряпицей и с равнодушием кидает ту на колени Владимира.              — Оботрись, — велит он брезгливо.              Шагает к стулу, где висит домашних халат, набрасывает на голое тело, слабо затужив на животе пояс, и покидает спальню, вновь заперев ту на ключ снаружи. Ленский знает, что Стоцкий скоро вернется, а дарованные минуты ложного спокойствия эфемерны. Он разводит ноги пошире, следуя указанию графа позаботиться о последствиях его наказания. Пропитанная холодной водой тряпка размазывает по коже пятна крови, и Ленский трет бедра до чистоты, с прискорбием понимая, что от ощущения иной, въевшейся под кожу аж по самую душу грязи, так легко не отмыться.              Воротившись приблизительно через четверть часа, Стоцкий приносит вслед за собой едкий шлейф табака. Мимолётно косится на свернувшегося клубочком поверх одеяла юношу, опять исчезает в умывальной комнате, откуда выходит почти обнаженным и, скинув с локтей халат, прямиком направляется к Ленскому.              Владимир запрещает себе ломаться, умолять Стоцкого прекратить, и глотает рвущие горло стоны из-за вновь наполняемой всё нутро боли. Он вонзается ногтями в кожу на плечах графа, пока тот раз за разом ненасытно вбивается в его распростёртое на взбитой простыне тело. До крови закусив губы, Ленский молчит, только изредка издавая непрошенный хрип, в то время как вниз по щеке влажной дорожкой стекает предательская слеза.              Потеряв счёт минутам — а может, часам — Ленский пустым взглядом смотрит на потолок, мысленно пытаясь выбраться за пределы графских покоев, раз уж тело целиком находится в его власти. Он не движется, даже когда Стоцкий выматывается и, еще не отдышавшись, слезает с постели, оставляя на ней лишь безвольно брошенного и использованного Владимира, чье наказание хотя бы на сию ночь окончилось.              — Завтра отправляешься в мое имение в Пятигорске, — сухо сообщает Стоцкий, потянувшись к брошенному на пол халату. Возможно, ожидает реакции или вопросов, но их не следует.              Ленскому безразлично. Единственное место, где он в то мгновение жаждал бы оказаться — дома возле постели матери. Ощутить мягкость ее ладоней на своем лице, увидеть лучистую улыбку на по-прежнему моложавом лице, услышать из ее уст свое имя, произнесенное с нежностью. Ради ее благополучия он, казалось, готов был вытерпеть любое из испытаний, однако в сию минуту Ленского обуревают сомнения: да разве б осчастливил он матушку, узнай та, как именно ему приходится заботиться о ее здравии? Разве ее материнское сердце не сжалось бы в ужасе, увидь она сейчас своего дорогого сына — измученного и оскверненного, жалкого, грязного? Владимир никогда не позволит матери узнать о случившемся, достаточно, что ее состояние подкосилось банкротством супруга и тем, что Владимир обязан был поступить на службу в дом Михаила Денисовича за отцовский долг. Да только и далее сносить подобное обращение страшно. Владимир совсем не чувствует себя взрослым сильным мужчиной, внутри него плачет маленький, беззащитный мальчишка, зовущий на помощь и ожидающий, что кто-нибудь его вызволит из мрачного дома, где он против воли заперт. Таким человеком пытался для него стать Онегин. Но как бы тот сам не превратился в узника обстоятельств.              Может быть, пора сдаться?              — Ты слышал, о чем я сказал? — окликает Ленского граф, так и не получив ответа.              — Да, — коротко, едва разлепив губы, молвит Владимир. Моргает сонно, будто не почивал несколько суток. Тело молит об отдыхе.              — Можешь забрать с собой Савву, однако поедете под присмотром моего личного слуги, — строго разъясняет Стоцкий, как будто нарочно напоминая Ленскому, что здесь он лишь пленник, способный перемещаться исключительно под конвоем.              Кровать чуть скрипит, когда граф поднимается с краю, затем шаркают о ковер тапочки.              — Отбываешь в девять, экипаж будет ждать у ворот, я предупрежу Савву, чтобы он подготовил твои вещи, — припечатывает он, ставя беспрекословную точку. Шагает к порогу и добавляет к речи финальный штрих: — И потрудись с утра не встречаться мне на пути. Видеть сейчас тебя не желаю.              Дверь хлопает нарочито громко, в замочной скважине, будто выстрел, звонко щелкает ключ.