Солянка из разных миров

Ночь, улица, фонарь, аптека, Бессмысленный и тусклый свет. Живи еще хоть четверть века — Все будет так. Исхода нет. Умрешь — начнешь опять сначала И повторится все, как встарь: Ночь, ледяная рябь канала, Аптека, улица, фонарь. Всем знаком этот стих, верно? Довольно старый, но такой лаконичный, серый , узнаваемый. Описывает ли он наш мир? Хех, нет. Всё изменчиво, разрушаемо. И там где ступала моя нога, может быть уже канализация. А там где простилалась местечковая улица, теперь является стоками всего и вся. И я такой же сток. Я прохожу через город, как через эпохи жизней разных людей: вижу, как стираются слои новых домов, уступая чему-то более старому, словно кто-то счищает новый слой краски, но под ним находит что-то более древнее. Чем глубже ты идёшь, тем больше домов теряют свой шарм. Превращаются в пыль известные сетевые магазины, стаптывается в грязь и битую крошку новый асфальт, небо покрывается копотью и отблеском тяжёлых металлов. Метаморфоз зданий, как отдельный вид искусства: модные высотки скручиваются с каждой новой пройденной ячейкой. То, что раньше было ровным коробом, теперь обклеено пожелтелыми вывесками и ярким неоном, как коралловый риф. Основы зданий скрючены в нечто новое, но настолько старо выглядещее, что в этой части города давно нет разделений на год постройки: то что было свежим, обрело налет старости, а то что было старо, освежело под новым слоем разноцветных лампочек. Но все эти яркие неоновые трубки, скрученные в необычную вывеску, для меня всего лишь яркие рвотные плевки поверх грязи и запустения. Ими, как значками на рюкзаке, не скрыть и части всего этого кошмара. Скелеты заброшек облюбовали такие, как я. Я пробирался к одной из них, перепрыгивая через каждый шаткий ржавый забор, пролезая в каждую заставленную хламом дыру. Ноги тянут меня интуитивно по этому плато из битого кирпича: мои подошвы давно должны были стать красными из-за них, но почему-то оставались привычно серого цвета. Жаль, такое правило не работает с самим телом: от тяжёлого мутного смога моя кожа приобрела серовато-желтый оттенок курильщика, темные ямы под глазами говорили о том, как глубоки не они, а моя бессонница. Мои пальцы грязные, потертые, почти-что истлевшие: даже сигареты, которые я в них держу не оставляют и толики грязи, как отпечатывается на них тень улиц и разрухи моего родного района. Я почти не ел со вчерашнего дня, но когда ты преодолеваешь порог голода, то уже не замечаешь той болезненной рези в желудке: лишь лёгкость. Я даже перестал принимать пищу по привычке, доводя себя до пустых рвотных позывов. Когда ты в постоянной погоне, то лучше не иметь ничего за спиной и в желудке. В этот раз, когда серое солнце лилось за горизонт, я зашёл в недострой, который раньше должен был быть торговым центром. Естественно было много поводов его не завершать, но самое главный это то, что в округе жило слишком много бедных жителей, которые порой не могли позволить купить себе хлеб. Поэтому хитрые застройщики в очередной раз разворовали деньги и скрылись. Зато подарили очередное место для тусовки таким, как я. Я забежал на третий этаж, миновав пару дыр в хребте изогнутой и кривой лестницы. Пару раз я чуть не выворачивал ногу на ней: даже чёртовы ступени для приличия не могли сделать ровными. В очередном пустынном зале, с перебивками в виде кусков стен с граффити, стояли два моих знакомых, распивающие, как ни странно, добытый где-то пуэр из подбитых пиал: творческие и умные ребята, рождённые без магических способностей, не в том месте и не в то время. Наваленный поверх досок красный диван уместил на себе мою подругу, мирно рисующую что-то в своем блокноте куском угля. Она порой поглядывала на чайник в котором заваривалась вода для очередного чаепития, но вскоре возвращалась к рисованию. В этот раз я принёс им немного радости. — Ребят! — кричу я и скидываю рюкзак на землю. — Шикуем, что ли? Они оглянулись и одарили меня улыбками. — Привет! — ответили они дружно. Девушка привстала и ответила: — А что шиковать, всё как обычно. Чай, музыка, медитация. — Насмешила. Музыки то нет. — ответил я шутливо, хоть и знал примерный ответ. Она легла обратно, мечтательно вглядываясь в потолок: — В том и красота. Чем звуки заброшки тебе не музыка? Я провел ногой по битым камушкам и насладился звуком, который они издали. Ветер завывал в скелете этого гиганта и от того казалось, что он защищал нас от рёва мёртвого города. — Ты права. — Я посмотрел в раззинутый зев основной стены здания, что вывернула нам на обозрение тысячу крыш убогих домов да деревья. — Панорамные окна, прекрасны вид. — А то! — ответила она. Парни всё ещё молчали, попивая чай, и видимо, наслаждаясь нашим разговором, как кинокартиной. — Будем, как обычно философствовать, мой друг? Или для начала расскажешь, что интересного? — Да... Расскажу. Я продал часть своей жизненной энергии очередному магу. Хорошо, что она не конечная и ее можно восстановить. — Я достал из сумки купленные баллончики с краской, несколько пакетов отличного чая и благовония и увидел неподдельное счастье у моих друзей. Теперь мы могли расскрасить здесь все стены! Я знал, что они продали бы часть своих душ ради новых красок, но в этот раз я их опередил. Девушка ухмыльнулась, осмотрев одну из банок, и сказала: — И только мы знаем, чем и как правильно ее восстанавливать, иначе умерли бы, как те бомжи у заправки. И верно... Только мы знали истину бесконечного источника жизненно энергии: покупать то, что близко к сердцу, творить, переделывать мир вокруг нас. Многие тратили заработки на алкоголь, стриптизерш или наркотики, потому что мечтали о этом всю свою убогую жизнь, но погибали из-за болезней через пару месяцев таких кутежей, потому что не могли заполнить дыру в своей душе. Мы как изгои среди изгоев — но мы живём нашим делом, а не просто существуем. Многие обходят стороной эту заброшку не потому что её облюбовала банда, а потому что у нас нет секса, наркотиков и алкоголя. Мы от них далеки... И это дарует мне веру в хорошее будущее.