Шоколад и сигареты

      Задернув ширму, они теснились на больничной койке, которая явно не была рассчитана на двоих, утопали друг в друге под струей мертвенного света луны, что выплыла за окном и еще вчера была полной, и лишь надеясь, что никто посторонний не потревожил бы их.       Губы Римуса были горьковаты на вкус от запекшейся крови на них — прошлой ночью имело место очередное мучительное обращение. На губах Сириуса горький привкус оставила сигарета, какой он успел побаловаться прежде, чем, дождавшись часа отбоя, отправиться в Больничное крыло с его давящей тишиной и неискоренимой атмосферой смертной скуки.       Сириус любил целовать Римуса. Любил, прикрыв глаза, тереться о его нос своим, и, положив руки на его вечно ссутуленные плечи или грудь, в которой громко билось огромное сердце, пробовать вечно суховатые губы на вкус. Не то чтобы Сириус был чересчур драматичен и не то чтобы он имел большое пристрастие к черному кофе или темному шоколаду, но в такие бесценные моменты, как правило, именно их вкус был тем, чем он готов был наслаждаться до своего последнего вздоха.       Ведь на желанных губах, судя по тому, как жадно он теперь впивался в них своими, даже солоноватая кровь казалась не такой уж и отвратительной.       Римус же, всегда недовольно морщивший нос от сигаретного дыма, тоже совсем не обращал внимания на его едкий запах, если тот следовал за его любимым человеком, впитываясь в дорогущую одежду, черные, как смоль, волосы и оставаясь на сухих губах, ответить на поцелуй которых, несмотря ни на что, было огромным искушением. И еще ни разу он даже не попытался не поддаться ему.       Длинные пальцы слабо зарывались в мягкие кудри, спутывая их еще больше, но вызывая блаженную улыбку на призрачно-бледном лице Сириуса. Чуть отпрянув, он с нежностью заглянул в ореховые глаза, под которыми залегли темные тени. В ответном затуманенном взгляде, помимо ужасной сонливости, читалась ласка, всплеском приятной теплоты отозвавшаяся где-то в его груди.       Робкая улыбка Римуса была прекрасна, как и всегда, несмотря на его усталость в тот момент. Своим видом она была способна затмить все глубокие шрамы, избороздившие худое лицо, и еще не затянувшиеся свежие ссадины и царапины на нем же. — Ты очарователен, — тихо прошептал Сириус, не в силах отвести от него свой завороженный взгляд, и непривычно мягко улыбнулся в ответ. — Возражения не принимаются, — добавил он, заметив, как Римус немного нахмурился, и, прежде чем получить ответ, потянулся за новым коротким и легким, по сравнению с предыдущим, но оттого невинным и по-своему сладостным поцелуем. А затем за еще одним. — Мерлин свидетель тому, насколько сильно я люблю тебя, — выдохнул Римус, тыльной стороной ладони лаская щеку Сириуса.       Приподняв уголок губ, тот обхватил его теплое — пожалуй, даже слишком теплое — запястье своими ледяными пальцами. — Когда вернешься в комнату, надень свитер, — невольно тихо прошипев, твердо сказал Римус. — Ну, Луни, кто же, кроме тебя, в апреле месяце еще не избавляется от свитеров в гардеробе? — без злобы усмехнулся Сириус. — Значит, возьми какой-нибудь мой, — промычав, распорядился Римус.       Сириус лишь ухмыльнулся, зная, что от такого предложения он явно не стал бы отказываться. Свитера Римуса были огромными, мягкими, пахли все теми же шоколадом и кофе и даже, казалось, впитали в себя запах пыльной библиотеки, в какой их хозяин тратил немалое количество драгоценных часов своей жизни. Из уютных фантазий о том, как он вернулся бы в общежитие и просидел остаток бессонной ночи в одном из них, Сириуса выдернул неожиданный поцелуй в нос, заставивший его удивленно вытаращить глаза на Римуса, который, в свою очередь, лишь издал смущенный смешок, кажется, впервые за весь вечер и ночь. — Я тоже люблю тебя, — окончательно опомнившись и подаваясь вперед, с опозданием промурлыкал Сириус. — Больше всех на целой планете. Больше жизни. Больше, чем могло бы передать число звезд на бесконечном небосводе. Больше…       Поток искренних, романтичных и пылких, но ни капли не преувеличенных изъяснений в чистейших высоких чувствах был прерван Римусом, сынициировавшим новый поцелуй. Без этих банальных, но от того не менее приятных проявлений любви за все то время, что они с Сириусом прятались от целого мира здесь, вдвоем, не проходило и пяти минут. Поцелуй вышел все таким же горьким на вкус, но и в прежней мере был пропитан все теми же кружившими голову сладкими ощущениями, которыми никогда нельзя было насытиться в полной мере. А потому Сириус, впрочем, совсем не возражал этого.