Шоколад и сигареты

      Июнь всегда был крайне насыщенным месяцем в Хогвартсе. И даже несмотря на то, что он был наполнен суматохой подготовки к экзаменам и мучительным ожиданием окончания очередного учебного года, Сириус все же любил его. Любил за те редкие теплые деньки, когда хмурые тучи рассеивались и золотистые солнечные лучи касались многовекового замка и его окрестностей, создавая кругом светлую, поистине сказочную атмосферу. Сириус особенно проникался ею, сидя на одной из полянок Запретного леса на очередном не менее запретном свидании.       Сириусу нравилось собирать букеты лесных цветов для Римуса. Нравилось наблюдать, как, насладившись их запахом и каждый раз спрашивая разрешения, тот плел из них красивейшие венки, в конечном итоге украшавшие длинные блестящие кудри самого Сириуса. Нравилось, по-идиотски улыбаясь от наплыва нежнейших чувств, притягивать Римуса ближе к себе для невинных поцелуев, вызывавших смущенный румянец на усыпанных светлыми веснушками щеках.       А еще Сириусу нравилось лежать у него на коленях, любуясь высоким лазурным небом над их головами. А точнее — белоснежными облаками, что медленно проплывали по нему. Обладая богатой фантазией, Сириус мог часами рассуждать о том, на что своими очертаниями было похоже каждое из них — то на ангела, расправившего свои сломанные крылья и летевшего к самому ласковому солнцу, то на что-то более примитивное по типу кошачьей морды, заставлявшей его наигранно фыркать себе под нос. Римус обычно внимательно вникал его словам, опуская на него свой совершенно влюбленный взгляд и лишь ласково поглаживая украшенные цветами спутанные кудри с нежнейшей улыбкой на рассеченных тонким шрамом губах.       И выглядел он при этом так очаровательно прекрасно, что со временем Сириус, сам того не замечая, умолкал. В молчании, прерываемом лишь шелестом зеленой листвы деревьев и тихим щебетанием птиц, они любовались друг другом, пока, как это обычно бывало, он же не решался действовать первым. Резковато поднимаясь корпусом, Сириус едва ощутимо и чуть смазано касался обветренных губ Римуса своими, и желанный сладостный ответ не заставлял долго ждать себя.       Они любили сцеловывать улыбки друг друга. Любили, повалившись на поросшую зеленой травой землю, игриво соприкасаться носами и неразборчиво шептать нежнейшие слова любви прежде, чем засыпать друг друга легкими небрежными поцелуями.       Сириус любил целовать Римуса в рассеченные полосками шрамов и усыпанные светлыми веснушками щеки; в нос, пятно веснушек на котором своей формой отдаленно напоминало сердечко; в губы, что продолжали робко улыбаться в каждый из новых поцелуев. Особенно войдя во вкус, иногда Сириус любил накручивать длинный галстук Римуса на палец, тем самым незаметно сокращая расстояние между ними до неприлично короткого, и лишь тогда дразняще прикасаться губами к так же покрытой шрамами шее, ухмыляясь каждому тихому вздоху, что срывался с приоткрытых губ Римуса.       Римус же, в свою очередь, любил нежно целовать его в лоб и в краешек губ, каждый раз по привычке отодвигаясь от его лица и наблюдая за тем, как того касалась счастливейшая улыбка, подавить которую было задачкой не из легких. Бывало, он также оставлял короткие поцелуи на тыльной стороне бледных ладоней, которые в каждом порыве нежностей незаметно оказывались на его плечах. Однако особенно слаб Сириус был перед редкими блаженными поцелуями за ухом, которые Римус робко оставлял на обжигаемой его теплым дыханием коже. В каждый из таких моментов Сириусу, ощущавшему, как пылало огнем любви все его нутро, хотелось притянуть его ближе к себе для более страстного поцелуя. Однако, млея от прикосновения горячих губ к столь чувствительной коже, он не мог поделать ничего, кроме как, тяжело дыша, завороженно глядеть на нависшего над ним ангельски улыбавшегося Римуса.       Наконец, нацеловавшись вдоволь, они принялись бы вновь любоваться друг другом с прежней мечтательностью во взглядах и улыбках.       Едва слышное, но четкое и выражавшее всю глубину искренних высоких чувств «Я люблю тебя», наконец, вырвалось бы из согреваемой приятнейшими чувствами груди Сириуса.       Ответное «Я тоже», сопровождаемое переплетением длинных теплых пальцев Римуса с его собственными, ледяными, и вовсе заставило бы его бешено бьющееся сердце пропустить очередной удар.       В их голосах слышались бы все те же нотки легкого волнения, а во взглядах виднелась бы все та же очевидная слепая влюбленность, что и год назад, на верхней площадке Астрономической башни в ночь их первого, ужасно волнительного и даже немного неловкого изъяснения в чувствах.       Стало быть, в сумасшедшей любви Сириуса Блэка к июню стоило винить Римуса Люпина, чья душа была светлее любого из летних дней и кто дарил ему воспоминания, что были наполнены теплотой, несвойственной даже самому яркому полуденному солнцу.