Шоколад и сигареты

      Осенние дни становились все холоднее. Погода за окном ухудшалась с каждым часом. Наконец, закатное солнце, еще в обед светившее ученикам Хогвартса, полностью скрылось за тяжелыми, грузными и темными тучами. Унылый вид из окна ничуть не помогал Римусу отвлечься от отвратительного самочувствия в преддверии полнолуния, заставлявшего его хотеть спать едва ли не каждую минуту каждого часа и томиться ноющей болью в спине и боках, когда он неволей все же погружался в дремоту в самых неудобных позах в свободную минутку. В попытках игнорировать собственное раздражение и усталость, Римус перепробовал много занятий, начиная привычным чтением книг и заканчивая попытками написания собственных нескладных стихов, однако тем самым лишь усугублял положение, злясь на неспособность концентрироваться и свою бездарность.       И все же было что-то, что сумело усмирить обычно несвойственный ему пылкий оборотнический нрав. Что-то, что каждый раз верно усыпляло в нем опасного, злого и обиженного жизнью волка и снова превращало в просто Римуса, в растерянного щенка, так нуждавшегося в самой малости ласки и заботы. Пускай он никогда и не просил о них вслух. В этом попросту не было нужды.       Объятия Сириуса всегда были теплы и нежны. Особенно грело душу Римуса осознание, что он, вероятно, был единственным, кому довелось найти в них свой уют — он не мог вспомнить хоть один раз, когда Сириус хотя бы немного первый приобнял бы того же Джеймса, не умевшего жить без тактильности.       И сегодняшним вечером Римус отчаянно нуждался в них, что Сириус, заставший его сидящим в самом углу комнаты с понурым выражением лица и пустым застывшим взглядом, как всегда легко сумел понять. Уже лежа на мягкой кровати, склонив голову на вздымающуюся грудь и слушая, как спокойно билось в ней огромное и полное любви сердце, с тихим вздохом Римус ощущал, как поминутно легчало его собственное, еще четверть часа назад разрывавшееся от ядовитой ярости на ровном месте, которой уже, казалось, и след простыл.       Пижама, прикрывавшая впалую грудь, еще пахла стиральным порошком. Лежавшие на той же груди длинные мягкие волосы пахли персиковым шампунем и совсем немного — дымом сигарет, какими Сириус баловался по утрам, вечерам и минуты скуки и уныния в течение дня. Волосы же самого Римуса были ужасно растрепаны и немного влажны от жара, охватившего его после озноба достаточно сильного, чтобы лишить его возможности ощущать собственные пальцы. И жар этот ни капли не отступал, пускай и становился чуть более приятным, щекоча все его нутро, когда длинные пальцы Сириуса едва ощутимо касались этих волос, немного играя с наименее спутанными их прядями.       Спрятавшись за плотным пологом кровати, защищавшим ее заглушающими чарами, они не были видны или слышны всему остальному миру, но, в свою очередь, не были лишены возможности отдаленно слышать его в редкие моменты, когда всепоглощающая любовь не затмевала собой все кругом.       Тяжелые дождевые капли застучали в окна гриффиндорского общежития. Во вновь настигшей его сладостной полудреме Римус хотел было повернуться на другой бок, когда почувствовал, как напряглась рука, что придерживала его талию. С тихим мычанием он поднял взгляд на красивое умиротворенное лицо, смягченное едва заметной нежной улыбкой на тонких губах. — Как ты? — прошептал Сириус, все же слегка хмурясь и осторожно поправляя прилипшую ко лбу Римуса отросшую челку.       Казалось, что они лежали здесь, под легким пледом, целую блаженную вечность, которая была всегда и никогда не прекратилась бы и на фоне которой те несколько часов беспросветной тоски, уныния, самоненависти и неоправданного гнева начинали казаться сущей мелочью. И Римусу совсем не хотелось прерывать сладостный момент, совсем не редкий для них с Сириусом, но оттого не менее приятный и дорогой ему. — Лучше, — пробормотал он, расслабленной рукой касаясь совершенного лица и легонько проводя по гладкой впалой щеке тыльной стороной пальцев. — Который час? — вдруг поинтересовался он, заметив, как сгущался и без того заметный полумрак, окутывавший их. — Часов девять или вроде того… — предположил Сириус, поднимая взгляд к потолку. — Час отбоя, как это назвал бы Сохатый, в общем, — усмехнулся он, заставляя уголок губ Римуса дрогнуть впервые за многие часы. — Хотя ты, наверное, тоже спать хочешь? — спросил он, заметив, какими усталыми были ореховые глаза. — Есть такое, — признался Римус, зевнув, и, привстав на локте, подполз немного выше, опуская голову на мягкую подушку и оказываясь чересчур близко к лицу Сириуса. — Ты… не против, если я останусь здесь на этот самый отбой? — стараясь не сомкнуть глаз и пожевав губы, уточнил он, хотя и знал вероятный ответ. — Ты не против, если я попрошу тебя не задавать ненужных вопросов? — мягко спросил Сириус, все же едва заметно ухмыльнувшись, и, повернувшись на бок, вновь положил свою легкую руку на его талию, притягивая не сопротивлявшегося Римуса еще ближе к себе.       Тот лишь робко улыбнулся, смыкая тяжелые веки, и почувствовал, как залились легким румянцем его болезненно бледные щеки, когда, прежде чем блаженный сон окутал бы его рассудок, он ощутил легкий поцелуй в самый кончик носа и смутно расслышал шепот трех заветных слов, уже таких привычных, но всегда гревших сердце как в самый первый раз, в ночь первого робкого признания.