Шоколад и сигареты

      Несмотря на то, как толсты были каменные стены многовекового замка, музыка на одной из, пожалуй, самых грандиозных вечеринок в истории башни Гриффиндора была достаточно громкой, чтобы вибрации в ее такт ощущались даже этажом выше от гостиной, в общежитиях. О дне рождения Сириуса Блэка, начиная приблизительно с четвертого его курса, всегда помнила едва ли не вся школа, и на празднование его каждый год собирались десятки удачливых гостей. Однако в последний год его обучения в день его маггловского совершеннолетия гостей этих оказалось так много, а лошадиная доза алкоголя и веселье в них — такими сильными, что так уж вышло, что исчезновение самого именинника спустя какой-то час после начала вечеринки, как ни странно, осталось совсем незамеченным.       Впрочем, не то чтобы он сам сильно расстроился по этому поводу. Скорее даже наоборот. По крайней мере, так оно было с его собственных слов.       На тесноватой кровати в окутанной вечерним полумраком и прохладной комнате лежали двое. Любой, кто посмел бы потревожить их, стал бы свидетелем сцены, открывшей бы ему сбежавшего именинника с совершенно новой, обычно недоступной взгляду окружающих стороны. Ведь кто бы мог подумать, что он — Сириус Блэк, еще с половину часа назад стоявший на столе посреди гостиной факультета с пивом в руках и пьяной улыбкой на губах, выкрикивая слова благодарности каждому, причастному к организации шумного веселья, — пропускал самый разгар вечеринки в свою честь лишь для того, чтобы в спокойствии полюбоваться умиротворением на лице кого-то, вынужденного уйти с празднования, едва то успело начаться?       Минувшее полнолуние, хоть и имело место более недели назад, все еще сказывалось на самочувствии Римуса: гул голосов, вспышки света и рев музыки ничуть не помогали ослабить его раздражительность и утомляемость. Он вовсе не хотел испортить настроение своим друзьям, а потому счел лучшим решением не обременять их — да и остальных гостей — своим присутствием и хотя бы временно оставить их. Он и не думал, что Сириус так быстро заметил бы отсутствие одного-единственного лица в толпе, чуть ли не половина которой желала лично перекинуться с ним хотя бы парой слов.       Конечно, Римус знал, что Сириус любил его. Однако он, даже спустя год отношений, не мог поверить, что кто-то и правда мог дорожить им достаточно, чтобы замечать малейшие изменения в его поведении или невольно выискивать его взглядом в толпе. И чтобы даже заботиться о его самочувствии, пропуская те самые драгоценные, ощущающиеся как сон яркие моменты юности, которые можно было бы с доброй улыбкой вспомнить много лет спустя. — Знаешь, я лучше вспомню, как в свой восемнадцатый день рождения улыбался, любуясь тобой, чем то, как улыбался какому-нибудь Оливеру с Хаффлпафа, чьего имени даже не вспомню, когда мне будет сорок, — мягко усмехнулся Сириус в ответ на очередное невнятное извинение за испорченное веселье, пальцами перебирая пряди светло-каштановых — или темно-русых — волос; Римус, лежавший с закрытыми глазами и ощущавший, как с каждой минутой слабела давящая головная боль, по одним только интонациям почувствовал легкую улыбку на его губах. — Да, но… Извини, что любоваться мной тебе приходится не в свете разноцветных огней, а… вот здесь, наедине, — немного печально усмехнулся Римус в ответ, приоткрывая глаза и поднимая на него немного мутный взгляд. — Приглушенный свет лучше подчеркивает твои совершенства, чем тот страшный сон эпилептика, — тут же ответил Сириус, опуская голову на соседнюю подушку. — Совершенства, — не удержавшись, скептически хмыкнул Римус и повернулся на бок, лицом к нему. — Ну, да, — нахмурился Сириус, придвигаясь чуть ближе к его лицу и не отрывая взгляда от его глаз. От него все еще пахло алкоголем и совсем немного — уже почти выветрившимся одеколоном. — Например, у тебя очень красивый профиль. Я тебе уже говорил об этом? — Да как-то нет, — немного прищурился Римус. — Уж тебе ли, чуть ли не греческому божеству, мой профиль хвалить? — усмехнулся он. — А кому же еще? Есть кто-то, кто восхищается тобой больше меня и к кому мне стоит начать тебя ревновать? — наигранно насторожился Сириус.       Римус лишь закатил глаза, все же не сдерживая легкой улыбки, и, неуверенно касаясь его лица тыльной стороной пальцев, вмиг заставил совершенное лицо разгладиться, вновь принять расслабленное и влюбленное выражение. — Это все та Пандора из книжного клуба, да? Что-то уж слишком часто вы начали вместе засиживаться в библиотеках, — все же не унимался Сириус. — Да уж, есть такое… — подыграл ему Римус. — Но еще что-то уж слишком часто я начал пропускать собрания этого самого книжного клуба лишь для того, чтобы полюбоваться видом рдеющего заката с крыши пятого этажа, наслаждаясь вкусом сигарет и поцелуев, не находишь? — вздохнул он и неуверенно приподнял уголок губ. — Как правило, это один и тот же вкус, — со смешком заметил Сириус, обхватывая его лицо своими ледяными ладонями. — Я бы назвал вкус поцелуев немного другим… более приятным, что ли, — не согласился Римус, поморщив нос. — Правда? — дразняще касаясь его носа своим, спросил Сириус. — Правда, — выдохнул Римус, неуверенно и почти неощутимо касаясь его теплых, немного суховатых губ своими. — Кое-кто, кстати, обещал мне на день рождения свидание с продолжением пару недель назад, — вдруг решил вспомнить Сириус, заставляя его, уже настроившегося на чувственный момент, широко распахнуть глаза. Звук его тихого, глухого и искреннего смеха был для Римуса едва ли не слаще любого из поцелуев. — Да ладно тебе. Можешь отделаться и… скажем, восемнадцатью поцелуями, — подмигнул он, большим пальцем касаясь его приоткрытых губ.       Римус лишь тихо вздохнул, на долю секунды вновь пересекаясь взглядом с его смеющимися серебристыми глазами. Впрочем, он был совсем не против исполнить любое пожелание Сириуса, тем более — такое приятное и для него самого. Все еще обостренным оборотническим слухом вслушиваясь в то, как часто — даже чаще непрекращающихся басов музыки где-то снизу — билось сердце, наполненное горячей любовью к нему, самому счастливому и удачливому тем ноябрьским вечером, он осторожно притянул Сириуса ближе к себе и наконец-то сумел накрыть его ухмыляющиеся губы долгим, нежным, желанным и далеко не последним в день его рождения поцелуем.