Sensus vitae

— Только не говори мне, что бросился к нему, стоило мне уйти! — восклицает Гермиона, но глаза у неё лукавые и смеющиеся: конечно, она знает. Она не ждала от меня ничего другого, моя верная подруга, всегда умевшая видеть больше всех остальных. Улыбаюсь — широко и радостно. Уголки рта болят с непривычки: кажется, я целую вечность не улыбался вот так. Мы сидим на узкой скамейке в глубине маггловского парка — и со стороны, должно быть, кажемся снующим туда-сюда прохожим совершенно обычными, такими же, как они… Если бы они знали, как заблуждаются. Если бы они только могли себе представить… — Ну, и что теперь? — взволнованно спрашивает Миона после моего краткого (о подробностях я умалчиваю: это слишком личное, даже для того, чтобы делиться с кем-то вроде Гермионы) пересказа произошедших в кабинете Снейпа событий. — Как ты собираешься поступить? — Да, в общем-то, никак, — честно отвечаю я, подставляя лицо солнечным лучам и лениво жмурясь. — Всё возвращается на круги своя. Всё теперь будет по-старому. С той только разницей… с той только разницей, что будет совершенно по-другому. Она смеётся, но тут же спохватывается и уточняет: — А университет? Ты ведь не бросишь университет? Смотрю на неё возмущённо. — Мерлина ради, ты что такое несёшь! У нас только-только начался курс по дифференциальной психологии! У неё блики света и смешинки в глазах, у Гермионы. — А что насчёт Джоди? — продолжает она. Пожимаю плечами. — Думаю… — это даётся мне нелегко: мне нравится миссис Шелтон, у неё есть какой-то совершенно фантастический дар заставлять меня выкладывать ей как на духу всю подноготную даже когда я совершенно точно не собирался этого делать. — Думаю, пока я нуждаюсь в продолжении терапии с ней, но это вопрос времени. Однажды я просто пойму, что могу идти дальше без неё. Не знаю, когда это случится, через неделю или через год, но… Джоди говорит, что мы оба должны быть к этому готовы. Что мы оба должны стремиться к этому, потому что для меня это будет новым началом, ступенью выше. — Всё верно! — восклицает Гермиона, широко улыбаясь: хотя они с миссис Шелтон никогда не встречались лично, Миона заделалась её фанаткой. Где-то поблизости слышны крики играющих детей, заглушаемые шелестом листвы. Я мог бы просидеть в этом парке целую вечность, держа Гермиону за руку и говоря с ней о самых важных на свете вещах. — И, знаешь, вот что ещё… — медленно начинаю я: то, что я собираюсь рассказать ей, зрело во мне на протяжении последних нескольких недель на уровне сырой робкой идеи, и лишь теперь, после того, как Снейп выслушал мои сбивчивые объяснения и снисходительно заключил, что это «имеет смысл», я ощущаю себя достаточно смелым для того, чтобы разделить её с кем-то ещё. — Я подумал, что вернусь в магический мир. Что вернусь туда в качестве психолога. Мне кажется, мы так привыкли к великим возможностям магии, к её способности в считанные мгновения исцелять тело, что… совсем забыли про душу. Гермиона смотрит на меня молча и выглядит так, будто вот-вот расплачется. — Что случилось? — испуганно уточняю я, протягивая ей руку. — Всё в порядке, — Миона улыбается — будто всхлипывает, — переплетая свои пальцы со своими. — Просто… просто ты наконец-то на своём месте, Гарри. Ты наконец-то нашёл свой смысл жизни. И я рада быть частью этого смысла. Мне ни за что не хватит слов для того, чтобы выразить всё, что я думаю и чувствую в это мгновение, но объятия — я уверен — способны выразить всё это намного лучше языка.

***

Моя жизнь меняется… быть может, совершенно незаметно со стороны, но там, внутри, в своей сути — кардинально. Внешне всё остаётся по-прежнему: я посещаю занятия в университете, каждую пятницу встречаюсь с Джоди, частым гостем в моей крохотной квартирке становится Гермиона… А ещё — Снейп. Снейп возвращается. Снейп появляется в моей гостиной, привычно высокий и худой, садится в кресло, и мы говорим обо всём и ни о чём; Снейп сидит на моей кухне, потягивая чай из чашки с голубыми разводами (которую я, разумеется, восстановил с помощью Репаро после памятного инцидента, о котором Северус Снейп узнать не должен ни за что и никогда); Снейп присылает мне Патронусов, уведомляя о новом путешествии за ингредиентами — потому что я, конечно же, до хрипоты отстаиваю это своё право вновь сопровождать его. Это пойдёт мне на пользу — вот что я привожу как свой основной аргумент. Но мы оба знаем правду: я просто хочу находиться рядом с ним. Даже если для этого придётся снова отправиться прямиком в бразильские болота. Как я и сказал, даже это — способы нашего с ним взаимодействия — кажется оставшимся по-прежнему, восстановившимся после перерыва; но это ощущение обманчиво. Едва ли несколько недель назад я мог помыслить о том, что мы со Снейпом будем стоять вот здесь, в совершенно чужой и незнакомой мне стране, с полными карманами кочанов китайской жующей капусты (которая норовила оттяпать мне пальцы, пока я не додумался заморозить её заклинанием), близко-близко, почти слившись воедино… И целоваться — жадно, исступленно, требовательно. Я не ошибся тогда, когда назвал его губы идеальными: теперь мне кажется, что они буквально созданы для поцелуев, придуманы — для меня одного, чтобы я накрывал их своими, повторяя кончиком языка, прикусывал, оттягивал на себя… что весь он, Снейп — мой, для меня, для моих требовательных объятий, для моих жадных прикосновений. Его спина под моими пальцами — тонкая и чёткая линия позвонков, я повторяю каждый, бездумно и слепо, мечтая выучить их наизусть; и, когда он делает попытку отстраниться от меня, прервать этот поцелуй, эту близость, это слияние наших тел, я что-то протестующе мычу: мне мало, мало, мало, я не хочу, чтобы это заканчивалось, только не сейчас! — Поттер… — хрипит Снейп, всё-таки вырвавшись из моей хватки. Губы у него покрасневшие и припухшие (и, не стану отрицать, я крайне доволен собой и этим фактом), а глаза — чудовищно тёмные, почти чёрные. — Поттер, подожди. Не здесь. Смотрю на него с возмущением: как он может оставаться таким спокойным, когда я — вот, поглядите, профессор, дотроньтесь, будто вы не ощутили этого худым твёрдым бедром — горю и плавлюсь, когда всё во мне сходит с ума и требует: ещё, ещё, ещё? — Не здесь, — повторяет Снейп еле слышно, кончиками пальцев очерчивая контур моего рта. — Нам нужно… нужно позаботиться об ингредиентах. Эта крошечная запинка — единственное свидетельство того, что и его ведёт, как и меня; единственная — если не считать этих глаз, больных и бешеных, Мерлин, как я мог не замечать того буйства эмоций, что пляшет в них теперь… — Хорошо, — почти задыхаюсь — это звучит как обещание. Снейп привлекает меня к себе, обнимая за плечи, перед тем, как аппарировать. Не то чтобы я не справился бы самостоятельно: моя магия вернулась ко мне в полной мере, и теперь, гибкая и нетерпеливая, покалывает где-то в кончиках пальцев; но мне нравится — его близость, его рука на моём плече, тепло его дыхания у моего виска. — Готов? — почти мурлычет Снейп. О, я готов в совершенно ином смысле. На мгновение в его глазах-колодцах проскакивает выражение веселья, как если бы он уловил и прочёл мои мысли; скалюсь в ответ почти с вызовом, зная, что он не разозлится — разве что протянет со снисходительной, неожиданно мягкой интонацией: «Порочный мальчишка…» Сложно не быть порочным рядом с тем, чьё присутствие вынуждает твои внутренности скручиваться в один пульсирующий клубок жажды и желания. Вихрь аппарации стоит мне нескольких мгновений тошноты; но она проходит так же быстро, как появилась, я чуть покачиваюсь, Снейп выпускает меня из объятий — и, оглядевшись, я вновь обнаруживаю себя в его кабинете. Нужно пошевелиться, что-то сделать, что-то сказать, но в голове у меня полная каша, а в низу живота… — Капуста, Поттер, — строго напоминает мне Снейп. И мы проводим несколько мучительно унылых минут, размораживая ингредиенты и раскладывая их по банкам. В самом-то деле, магия справилась бы с этим намного быстрее нас. Но у меня складывается впечатление, что Снейп делает это намеренно, что он специально разбирает крупные капустные листья руками, не прибегая к помощи волшебной палочки. Как если бы… как если бы он давал мне время остыть. Или передумать. Драккла с два, профессор Снейп, сэр. Сколько можно во мне сомневаться? Я заканчиваю со своей половиной быстрее, чем он. Снейп ещё возится с капустой: спиной ко мне, чуть сгорбившись. Весь чёрный, с ног до головы, от стянутых в небрежный низкий хвост волос до плотной мантии, бьющей по его лодыжкам, когда он наконец поворачивается ко мне лицом. Поворачивается — и мы замираем, скованные неожиданной неловкостью (в моём случае) и Мерлин знает чем ещё (в его). Не знаю, кто в конечном итоге сдаётся первым. Это получается само собой: наши переплетённые пальцы; его короткий сдавленный выдох мне в шею; его губы — М о р д р е д — у меня под подбородком, нет, не губы, весь опытный горячий рот, язык и зубы, от коротких влажных мазков до лёгких покусываний… У меня подгибаются ноги; мне кажется, я рухнул бы, непременно бы упал, но его ладонь ложится на мою поясницу, ты спасаешь меня даже сейчас, а в следующее мгновение он подталкивает меня ближе к стене, я даже испытываю что-то вроде облегчения, ощутив её успокаивающую твёрдость напряжёнными лопатками, но ощущение это скоротечно, его сменяет другое… другие. Снейп. Северус. Шагнувший ко мне, притёршийся, прижавшийся. Вклинивший колено между моих ног, точно предотвращая возможную попытку дезертирства. Словно я попробовал бы сбежать. Он смотрит на меня жадно, почти зло, и мне хочется спросить: неужели и мой взгляд производит такое впечатление контролируемого безумия? Но слов во рту нет — только требовательная дрожь тела. — Ещё можно передумать, — негромко говорит Снейп, на мгновение прижавшись сухой узкой ладонью к моей щеке. — Ради Мерлина, сэр, замолчите, — едко отвечаю я. Теперь я называю его «сэр» и «профессор» только чтобы подразнить — крылья его крупного римского носа раздуваются, а взгляд становится предупреждающим и недобрым. Мне нравится эта иллюзия опасности. Мне нравится, что он позволяет мне эту маленькую невинную игру перед тем, как вернуть себе контроль над ситуацией. — Дерзкий мальчишка, — выдыхает он беззлобно мне в подбородок, не поцеловав — так, мазнув по нему губами. Я пытаюсь поймать эти его строгие губы, но Снейп не позволяет; он ускользает от меня с ловкостью уличного циркача — и приподнимает колено чуть выше, едва ощутимо надавливая, так, что… я ощущаю чудовищно тёплую близость его худой ноги И это… У меня голова — кругом. Сам не знаю от чего. Вряд ли эффект от аппарации способен продлиться так долго, верно? — Какое представление вы устроили магглам, мистер Поттер… — мурлычет Снейп едва слышно, так, что мне приходится прикладывать усилия для того, чтобы разобрать его тихий бархатный голос сквозь пульсацию крови в моих ушах. — Вздумай кто-то из них прогуляться ночью по окрестностям — и что они подумали бы о вас и вашем фривольном поведении? Его рот на несколько секунд прижимается к моей шее, в аккурат под подбородком, и я давлюсь всхлипом. — Они подумали бы… — хриплю сквозь спазм и жажду привлечь его к себе ближе силой: Снейп не любит, когда я так делаю. — Они подумали бы, что я, вероятно… чертовски счастлив и влюблён. — Или, — не соглашается он, притираясь ко мне чуточку ближе и вжимаясь вдруг в меня — в самую напряжённую мою часть — бедром, — что вы просто-напросто эксгибиционист, получающий какое-то своё извращённое удовольствие от… Не дослушиваю. Не выдерживаю. Он давит, трётся, жмётся — это невыносимо, Мерлин, это сводит меня с ума, я не хочу и не могу терпеть; привлекаю его к себе за волосы, на мгновение в его глазах мелькает искорка раздражения: должно быть, я стиснул прядь слишком сильно; я извинюсь позже, буду «невоспитанным идиотом» позже, всё — позже, дай мне поцеловать тебя, кажется, я даже произношу это вслух, полустоном — в самые его приоткрытые губы, и Снейп отвечает мне каким-то вибрирующим горловым звуком, я знаю, ему нравится, я знаю, ему сносит крышу, когда я не могу сдержать себя; это невербальная просьба, ну же, и мне никогда не приходится просить дважды. Его рука ныряет мне под мантию, тонкие пальцы ловко — куда ловчее, чем когда-либо научусь я сам — расправляются с пуговицей и ширинкой моих джинсов и… Его глаза — Ад и черти, чернильная пропасть, в которую я бросаюсь с разбегу и без оглядки — чуть расширяются. — Скажите, на милость, мистер Поттер, — вкрадчиво шепчет Снейп, выворачивая руку в запястье и обхватывая плотным кольцом пальцев мой твёрдый член, — с каких пор на наши носящие исключительно деловой характер вылазки вы приходите без белья? Хочу ответить, но не выходит — во рту каша из скулежа и какого-то загнанного рычания; Снейпу и не нужен мой ответ — Снейпу достаточно выражения моего лица. Не знаю, что он высматривает там с такой жадностью, но глаза у него, честное слово, Мерлин всеблагой, эти глаза сведут меня с ума, приобретают требовательное и нетерпеливое выражение, и всё, что следует за этим моментом — от яростной лавины поцелуев до торопливых движений его чуткой руки — сливается для меня в одну бесконечную череду стонов, и кратких резких фрикций, и столкновений зубов, языков, губ. Тел — двух наших тел, прижатых так близко друг к другу, словно мы пытаемся слиться в одно целое. Я хочу умереть от того, как это хорошо, как это правильно, как это сла-а-а… Меня выкручивает, выламывает изнутри; я корчусь, дрожу, обмякаю, я сполз бы по этой стене на пол, если бы Северус не придерживал меня за подбородок; у меня в джинсах — липко, а лицо горит огнём, кажется, что я сейчас взорвусь, то ли от мучительно приятного послевкусия оргазма, то ли от внезапного стыда, который накрывает меня неумолимой волной… — Всё хорошо, — тихо произносит Северус, точно угадав что-то подобное по выражению моего лица, и его губы прижимаются к моей пылающей скуле. — Всё хорошо, Пот… Гарри. — А… ты? — дыхания мне не хватает; ещё слабой рукой я ловлю его за шиворот мантии, притягиваю — к себе, ближе, пытаюсь расправиться с тысячей и одной пуговицей его сюртука, чертыхаюсь, кусаю губы… — Поттер, не нужно, — предупреждающе шипит Снейп, но я слышу в его голосе безошибочно улавливаемую чувственную дрожь, ощущаю жар и твёрдость под ладонью — и для меня этого достаточно для того, чтобы пропустить мимо ушей и этот тон, и эту фразу… И опуститься на колени. Как всё-таки мало нужно для того, чтобы вы потеряли самоконтроль, профессор Снейп. Много позже, когда одежда приведена в порядок, ингредиенты заперты в шкафчиках, а чай наколдован и выпит, мы перемещаемся в мою квартирку: я чувствую себя здесь необъяснимо хорошо, в безопасности, дома, и, хотя у меня есть основания полагать, что Снейп предпочёл бы другое место, он никогда не возражает против моей гостиной. В конце концов, тут есть диван — и я могу умоститься головой на его бедре, вполуха слушая его мерное дыхание, пока он читает очередную бессмысленную контрольную работу, изредка комментируя особенно удачные моменты. — «Листья вербены нужны для того, чтобы у вербены были листья», — цитирует он с тем самым непередаваемым выражением лица, которое, я уверен, способно довести до инфаркта любого ученика Хогвартса. — «Тролль», мистер Эйвери, за вашу феноменальную веру в своё отвратительное чувство юмора. Я смеюсь, поворачиваюсь лицом к нему, трусь щекой о его бедро… И в это мгновение меня настигает внезапная мысль. Простая и логичная, совершенно естественная. Почему-то ни разу прежде не приходившая мне в голову. И я замираю — напряжённый и растерянный. — В чём дело? — спрашивает Снейп, который, кажется, способен заметить любое изменение в моём состоянии. — Тебе стало жаль неудачливого юмориста? — Нет, я… — начинаю медленно и хрипло, не зная, стоит ли в самом деле задавать этот вопрос. И осекаюсь. Снейп неопределённо хмыкает, а в следующее мгновение возвращает своё внимание пергаменту в левой руке. — Ну же, Поттер, — произносит он буднично, пробегаясь по сочинению глазами — вероятно, на предмет новых жемчужин мысли, — ты так громко сопишь, что можно оглохнуть. Решайся. Какая ещё бессмыслица взбрела тебе в голову? Это не бессмыслица, возражаю я про себя практически с отчаянием, это самая первая вещь, которую я, идиот, должен был у тебя узнать и которую почему-то спустил на тормозах. — Я подумал… — медленно начинаю я; Северус хмыкает, как будто его удивляют «я» и «подумал» в одном ряду из моих уст, но сейчас я пропускаю это мимо ушей — мне нужно решиться. — Мы никогда этого не обсуждали, и я вдруг понял, что я даже не знаю… мы теперь вместе? Снейп медленно откладывает свиток в сторону и переводит на меня тяжёлый взгляд. Я сглатываю: когда он смотрит вот так, мне чудится призрак колодца, и холод безразличной толщи воды, и вкус ила. — У меня складывается впечатление, — начинает Снейп обманчиво мягко, но за этой мягкостью скрывается сталь, — что ты решил посостязаться с мистером Эйвери в ошеломляющем идиотизме и доказать мне, что в этом тебя никто не переплюнет. До боли знакомые саркастичные нотки его голоса сейчас кажутся мне снежным градом, обрушившимся на мою голову. — Просто ответь! — восклицаю я почти с мольбой, болезненно морщась. — Неужели это так трудно, мне нужно знать, мне нужно понимать для себя совершенно чётко, как ты к этому всему относишься, потому что я… — Что ж, Поттер, — перебивает меня Снейп, теперь с очевидными нотками раздражения в голосе, — раз уж ты так настаиваешь на том, чтобы я озвучил нечто настолько очевидное… да, мы вместе. И, если ты закончил с порцией глупых вопросов на сегодня, будь добр, займись делом и удели время домашнему заданию по психологии личности. Моё сердце пропускает удар. Я делаю вдох, и он глубок и чист, каким бывает первый вдох счастливо спасшегося человека, наконец выбравшегося на поверхность из-под толщи воды. Снейп морщится в знакомом выражении недовольства, кажущемся мне сейчас насквозь фальшивым. И я улыбаюсь, как круглый дурак, и ловлю его ладонь, и прижимаюсь губами к косточке возле запястья. Северус ворчит что-то про «безмозглых мальчишек, неспособных самостоятельно сделать даже элементарные выводы», но его пальцы, дрогнув, касаются моей щеки перед тем, как он мягко высвобождает руку, и в целом мире нет для меня ничего слаще и желанней этой мимолётной ласки. Колодец стоит на месте, но я заглядываю в него сверху, далёкий и недостижимый для смертоносных водорослей и горькой воды, и знаю, что, случись мне оступиться, меня будет кому поймать в падении.