Sensus vitae

За те бесконечные мгновения, что я путешествую по каминной сети, отчаянно молясь, чтобы Снейп не закрыл мне доступ к своему кабинету, меня успевает посетить полубезумная, граничащая с жестокостью идея — и я вдруг понимаю, что готов и хочу принять её. Что мне тоже она требуется — проверка. Я тоже хочу доказательств. Нужен ли я вам? В какую-то секунду Летучий Порох забивается мне в ноздри, и я кашляю, и отчаянно пытаюсь чихнуть, и жмурюсь, и… в следующее мгновение — оказываюсь в до боли знакомом мрачном кабинете, которого я так боялся, когда был школьником, и вид которого теперь, в эту минуту, почти заставляет меня задохнуться от тоски. Здесь всё — точно так же, как и было в последний раз, когда я переступал этот порог; те же банки, о содержимом которых я ничего не хочу знать, те же шкафчики с ингредиентами, тот же… тот же письменный стол, за которым — моё сердце пропускает удар — сидит, точно был готов к этому моему визиту, Снейп. За ту мимолётную долю мгновения, что проходит с момента моего появления до той секунды, когда до Снейпа доходит происходящее, я успеваю заметить, что он выглядит измученным и осунувшимся, как если бы не спал добрых несколько дней подряд. Много работы, профессор? Или… или дело в том, что произошло между нами несколько недель назад?.. В его руке — перо; очевидно, он заканчивал проверять работы студентов или что-то в этом духе; он поднимает голову, слегка сощурившись, смотрит на меня, и в этих его глазах-колодцах я успеваю заметить едва уловимое, промелькнувшее и исчезнувшее за бронёй тотального хладнокровия изумление. — Поттер?.. — спрашивает он намного тише обычного. Это почти шёпот — глухой и бархатный, с какими-то кошачьими нотками. Я смотрю на него, этого Снейпа, с плохо скрываемой жадностью, узнавая заново выученные наизусть черты. И хрипло отвечаю — совсем не так спокойно, как мне того хотелось бы: — Здравствуйте, профессор. Секунду мне кажется, что что-то в нём вот-вот дрогнет — пальцы, стиснувшие перо; сжатые в тонкую линию губы; каменная маска вместо лица. Но Снейп — и как я только мог об этом забыть? — владеет собой много, много лучше, чем я сам. Он медленно откладывает перо, отодвигает в сторону чернильницу и пергамент, лежавший перед ним до этого мгновения. Затем сухо спрашивает — и меня почти ранит этот его официальный, невыносимо сдержанный тон: — У вас что-то произошло? — Нет, — медленно отвечаю я, — совсем нет. Снейп вскидывает бровь — левую. — Тогда чем обязан вашему визиту? — спокойно уточняет он. И я почти готов взорваться в это мгновение; мне кажется чудовищно, мучительно несправедливым то, с каким равнодушием он на меня смотрит, то, как холоден и чёток его тон — я вовсе не уверен, что сумел бы придать своему подобные нотки, открой я сейчас рот. Какого драккла?! Во мне вдруг просыпаются сомнения, утихшие после встречи с Гермионой, и я думаю: во имя Мерлина, а если она ошиблась? И что-то во мне… — Извините, — бормочу я потерянно, проклиная себя за то, насколько очевидно моё замешательство, — я подумал, что… неважно. Похоже, я напрасно вас потревожил. Сердце моё пульсирует бешеным сгустком крови в ушах, и я не слышу ничего, кроме его звона и могильного шелеста колодезной воды. Я почти готов развернуться и броситься прочь, неважно, через камин или через дверь, когда Снейп тихо произносит: — Джоди сообщила мне о ваших успехах. Замираю. Смотрю на него — исподлобья, недоверчиво, ожидая болезненной шпильки или новой порции холода, уже проморозившего мои внутренности. — Рад слышать и знать, что вы справляетесь, Поттер, — мягко продолжает Снейп, не глядя на меня; его взгляд замирает на одной точке где-то в лежащем перед ним пергаменте, и я ревную к этому проклятому свитку с неожиданной яростной силой. — Полагаю, вы пришли сообщить мне об этом? Нет, собираюсь сказать я, я пришёл вернуть всё то, чего вы меня лишили. Но с губ моих слетает лишь тихое: — Да. — Очень хорошо, — отзывается Снейп; по его лицу пробегает неясная мне тень, что-то похожее на призрак страдания, и он сухо добавляет: — В таком случае, полагаю, вы успели избавиться от своих… нездоровых убеждений. Нездоровых убеждений?! — хочется закричать мне. Одному Мерлину известно, каких усилий мне стоит сдержаться и не заорать это прямиком в его спокойное белое лицо, в это проклятое лицо, не дающее мне покоя ни в мыслях, ни во снах, не выходящее у меня из головы и не покидающее моего глупого сердца. Неужели он и правда, в самом деле думает так? Неужели всё, во что мне позволили поверить Джоди и Гермиона, одна — намёками, а другая — прямым текстом, было всего-навсего допущением? — Вы знаете, — сквозь зубы произношу я, и мне как никогда сильно хочется увидеть боль на этом лице — мне хочется, чтобы он почувствовал хотя бы сотую долю того, что испытываю в это мгновение я, — возможно, вы правы, сэр. Возможно, я и в самом деле избавился от многих своих нездоровых убеждений. Последние два слова выходят едкими, почти ядовитыми — до жжения в кончике языка. Снейп вздрагивает — едва уловимо, я не заметил бы этого, не будь всё моё внимание сконцентрировано на одной его худой фигуре, на одном его узком лице, на одном его взгляде, упрямо не желающем пересекаться с моим. — Замечательно, Поттер, — говорит он, и колкие срезы его слов царапают мне ладони острыми осколками льда, — счастлив слышать. И, если на этом информация, которую вам хотелось бы донести до меня, себя исчерпывает, я попросил бы вас покинуть мой кабинет: у меня ещё много работы. Смотрю на него недоверчиво, почти оскорблённо. Линия его подбородка — жёсткая и безжалостная, как стены колодца, смыкающиеся вокруг меня кольцом. Мерлина ради, и я, идиот, в самом деле во что-то верил и на что-то там надеялся? Ты смешон, Поттер. Ты смешон, нелеп и — совершенно точно — ни капельки ему не нужен. Так возьми себя в руки и наскреби в себе хоть немного достоинства, чтобы уйти, а не уползти на коленях. — Да, сэр, — соглашаюсь я почти безмолвно. Поворачиваюсь к камину — к Снейпу спиной. Зачерпываю горсть Летучего Пороха, как никогда в жизни ненавидя себя за одну попытку что-то себе доказать и что-то там увидеть… У Снейпа на каминной полке — я замечаю это как-то вдруг, впервые, хотя мне казалось, что я изучил этот кабинет от и до — красуется небольшое зеркало, похожее на то, что я использовал для общения с Сириусом. Какая странная вещь для того, чтобы забыть её здесь — или оставить намеренно, Мордред разберёт, что творится в этой голове. Но суть в том, что в этом зеркале отражается та часть кабинета, что осталась за моей спиной. Письменный стол. Кусочек пергамента. И смутно различимая фигура Снейпа. Снейпа, сгорбившегося и стиснувшего пальцами переносицу, как если бы у него болела голова, как если бы он хотел спрятать выражение лица… как если бы он был на грани. — Прежде чем я уйду, — медленно произношу я, застыв неподвижной статуей и так и не бросив Летучий Порох в камин; взгляд мой намертво прилипает к зеркалу, — я хотел бы задать вам один вопрос, сэр. Снейп выпрямляется. — Что вы хотите спросить? — голос его ровен и строг. Ничто в этих идеально отрегулированных модуляциях не выдаёт того смятения, которое я угадываю в нервном движении его подбородка. — Сущий пустяк. Это не займёт у вас много времени, — обещаю я, и сердце моё сперва замирает в груди робким зайцем, а после — пускается в чудовищный болезненный пляс. — Понимаете… когда вы решили отказаться от наших встреч, — я резко мотаю головой, когда Снейп открывает рот, и он — о чудо — не произносит ни слова, позволяя мне продолжить, — у меня осталось много… вопросов и сомнений. Было бы неправильным покинуть вас сейчас, так и не разрешив их. Лицо у Снейпа — непроницаемая восковая маска, каменный слепок. В неясном отражении оно кажется призрачно-бледным. И совершенно невыразительным. Но я чувствую, что там, за этой непробиваемой бронёй, прячется много больше эмоций, чем демонстрируют в эту секунду его лицо и движения; я чую это, как чует охотник добычу. И поэтому я говорю — спускаясь почти до шёпота: — Я хотел узнать… зачем вы держали меня за руки в наш первый поход за ингредиентами. Зачем обнимали во второй. Летучий Порох ссыпается обратно в мешочек, из которого я его зачерпнул, с тихим шелестом. Оборачиваюсь — Снейп заметно напрягается, как змея перед броском — и безжалостно заканчиваю, делая несколько шагов вперёд, так, что почти врезаюсь бедром в его стол: — И зачем вы назвали меня по имени — впервые. Глаза Снейпа потрясённо расширяются. Я чувствую себя дерзким акробатом, балансирующим на самом тонком в мире канате: если я хотя бы на долю секунды лишусь точки опоры, потеряю равновесие… Всё будет кончено. Быть может, именно поэтому я договариваю — назло своему страху и тревожно колотящемуся в горле сердцу: — Простите мне мою наглость, профессор… но это мало похоже на психологическую помощь. Бум. Чернильница, сметённая резким движением чужой руки, падает на пол и разбивается с неожиданно громким звуком: мне кажется, что я ещё слышу его эхо, как если бы кто-то оттуда, сверху, с земли, прокричал что-то в глубину колодца и слова его отразились от гладких стен, когда… — Проклятый мальчишка, по-твоему, это смешно?! — взрывается Снейп, и лицо его искажает неподдельная злость. — Ты пришёл сюда, чтобы поиграть с моими нервами, чтобы подразнить меня, чтобы посмеяться надо мной?! Дракклы меня раздери, Поттер, ты ничем не лучше своего от… Но в это мгновение я понимаю — всё. Всё, от болезненной дрожи его губ до необыкновенной вспышки ярости, которой не было бы, не могло бы быть, если бы не… Если бы я не попал в яблочко. У меня есть всего два или три бешеных удара сердца на то, чтобы решиться на самую рискованную авантюру в моей жизни — и осуществить её. Всего несколько мгновений — чтобы опереться ладонями на столешницу, податься вперёд и, замирая от собственной дерзости, приблизить лицо к чужому. Так, что кончики наших носов почти соприкасаются. Так, что я чувствую его сбитое дыхание на своих губах. Так, что, если бы не этот проклятый стол между нами… — Вы не правы, сэр, — говорю я почти беззвучно, глядя в эти бездонные глаза-колодцы, пронзительно-чёрные и шокированные сейчас. — Я пришёл не за тем, чтобы над вами поиздеваться. — Поттер… — начинает он свистящим шёпотом. — Вы были не правы и тогда, когда оставили меня одного в гостиной, — добавляю я торопливо, боясь не успеть договорить до того страшного мгновения, когда силы и смелость меня покинут. — Вы чудовищно ошиблись, когда сказали, что это пройдёт. Его глаза — бескрайнее сибирское небо, без звёзд и луны; зрачок заливает радужку. Северус Снейп кажется мне в это мгновение потерянным и беспомощным — неожиданная, непривычная, невозможная его ипостась. Мне нравится. Быть может, именно это недоверчивое и болезненное выражение, которое появляется на его лице и которое я успеваю считать до того, как Снейп скроет его под вечной маской спокойствия, и добавляет мне ту крупицу дерзкой храбрости, которой мне недоставало для того, чтобы выдохнуть на грани слышимости: — У меня — не прошло. И, готов поспорить, у вас — тоже. Мордред и Моргана что я творю что я несу что я Где-то глубоко внутри меня — буря, шторм, пожар; но сейчас я не позволяю исступленным мыслям и доводам рассудка взять надо мной верх — их время настанет позже. Позже, когда всё уже будет сделано и сказано. — Поттер… — сдавленно произносит Снейп, и эта хриплая «р» на выдохе обжигает мой подбородок. — Поттер, Мерлина ради, я гожусь вам в отцы… Рассмеяться — вот что мне хочется сделать в ответ на это абсурдное заявление. Но я откуда-то знаю, что, сделай я это, Снейп отстранится, отшвырнёт меня от себя, запрётся в своей скорлупе невозмутимости — я не могу этого ему позволить, не теперь, когда я всё понял, не теперь, когда он, не сказав на самом-то деле ни слова, подтвердил всё то, о чём догадалась умница Гермиона. Не теперь, когда он так близко, Мерлин великий, так непростительно, будоражаще близко ко мне, что… Мне всегда казалось, что подобные сцены выходят красиво лишь в фильмах и на страницах книг; что в реальной жизни, той, где люди настоящие, нерешительные и медленно соображающие, это будет в лучшем случае неловко, а в худшем — мучительно стыдно… Но это получается как-то само собой, так же естественно, как дышать или говорить — накрыть его губы своими, опустив ладонь на его затылок, чтобы он не смог, не сумел отпрянуть; и они, эти губы, эти строгие неулыбчивые губы, которые казались мне прежде подходящими для чего угодно, кроме поцелуев, оказываются тёплыми и мягкими, чуточку шершавыми, но… Идеальными. И, Мерлин всеблагой, под жадным и злым напором моего языка, моей дерзости, моей исступленной тоски они вдруг вздрагивают и сдаются — практически без борьбы; и рот у него оказывается горячим и влажным, клянусь, это самый изумительный рот на свете, мне хочется изучить его весь, этот шёлковый рот, мне хочется… Его ладонь — дрожащая, я чувствую это даже сквозь слой одежды — опускается на мою грудь, легонько отталкивая и удерживая меня на месте. — Поттер… — произносит Снейп в третий раз, теперь — загнанно, почти задыхаясь. — Поттер, стой. Ты… ты не понимаешь, что творишь. — Правда? — спрашиваю я резче, чем следовало бы: желание поцеловать его снова, опять ощутить эту тёплую влажность сменяется раздражением: сколько можно считать меня несмышлёным мальчишкой, неспособным отдавать себе отчёт в собственных действиях?! — А по-моему, это ты не понимаешь. Ни драккла не понимаешь в том, что я к тебе… и ты ко мне — ты ко мне тоже, разве нет? Я так и не осмеливаюсь произнести вслух слово, способное превратить этот вопрос из невинного в судьбоносный. Снейп меняется в лице: я вижу следы мучительной внутренней борьбы, исказившие линию его лба, вижу лёгкий спазм, как от тщательно скрываемого приступа боли, вижу… Больше, чем то, о чём я только мог помыслить. — Разумеется, — сухо отвечает Снейп; я даже вздрагиваю: мне не верится, что он правда признал это, признал — вот так, прямо, открыто и однозначно. — Но ты, несносный мальчишка, конечно, ни на секунду не задумался о будущем подобного союза. О том, какая пропасть нас разделяет. Речь не только о возрасте; мы никогда не были по-настоящему близки в прошлом, более того, мы связаны продолжительной историей обоюдной ненависти; и если сейчас тебе взбрело в голову, что ты что-то ко мне чувствуешь, то у меня имеются серьёзные сомнения насчёт того, сможет ли эта… влюблённость, — я вздрагиваю, и его губы — тоже, — преодолеть предшествовавшую ей пропасть. Задыхаюсь. Выпрямляюсь, почти что отпрянув. Снейп медленно поднимается на ноги следом за мной; взгляд его — это взгляд удава, готового вот-вот поймать в свои смертельные тиски замешкавшегося кролика. — Вижу, эта мысль вас не посещала, мистер Поттер, — сдержанно замечает он. — Рекомендую её обдумать. Вы, как и всегда, готовы шагнуть в пропасть, махнув рукой на последств… Мерлин великий, да что это такое?! Я ловлю его — кончиками пальцев за плотную ткань мантии, одним порывистым движением обогнув стол. Ловлю — замершего, окаменевшего, чудовищно худого. Ловлю — на расстоянии шага, жеста, поцелуя. И шепчу, заполошно, почти навзрыд: — Да почему, почему ты не видишь, что это не пройдёт, что это больше глупой иллюзии, что я не хочу, чтобы это заканчивалось? Неужели ты не хочешь того же? Неужели ты правда считаешь, что я не взвесил все «за» и «против» за эти чудовищные дни без тебя, что мне хоть на секунду становилось легче, что у меня получилось — или получится — тебя возненавидеть, что я, я… Задыхаюсь. Теряю слова и воздух. Во мне — шум осыпающейся под ладонями кладки стен, липкие тиски водорослей, горький привкус ледяной колодезной воды. Пожалуйста, думаю я как молитву или проклятие, пожалуйста, не отталкивай меня, услышь меня, пойми меня… — Поттер… — потрясённо шепчет Снейп. И его ладонь — о чудо — вдруг ложится между моих лопаток уверенной тёплой тяжестью, и он притягивает меня к себе, обнимая крепко и даже болезненно, и его подрагивающие губы на мгновение касаются моего виска. — Глупый, глупый мальчишка. И ещё — в то мгновение, когда я жмусь к нему, не веря своему везению, и прячу пылающее лицо на его плече: — Что же мне с тобой делать, Гарри? Меня трясёт, то ли от пережитых эмоций, то ли от подступившей к самому горлу, но так и не случившейся панической атаки; и всё же голос мой звучит почти вызывающе, почти лукаво, когда я бормочу в ответ: — Боюсь, остаётся только рискнуть. Будь со мной, во имя всего, что есть и чего нет на свете, будь со мной, потому что ты — моя почва под ногами, моя магия, мой новый смысл. Он ничего не отвечает, но, честное слово, я и не жду ответа: мне хватает одной этой надёжной ладони, продолжающей покоиться на моей спине.