Поцелуй своего деда, как тебе нравится

У Максвелла длинные пальцы, сухие настолько, что Уилсон может видеть движение тонких косточек и суставов, когда старый маг аккуратно подцепляет спелую ягодку, срывает ее и забрасывает в рот – прямо с куста. Следующая ягодка отправляется в небольшое плетеное лукошко – Уилсон бы ни в жизнь не поверил, что Максвелл сделал его сам, если бы не наблюдал собственными глазами, как он терпеливо обдирал березки в ближайшем лесу, и как деловито возился с берестой, как-то сгибая и переплетая ее своими невозможными пальцами, пока не получилось сносного вида лукошко. В него Максвелл опускает еще две ягодки (уже набралось больше половины), а третью – снова себе в рот, и Уилсон не выдерживает: – Если будешь питаться одними только ягодами – превратишься скоро в ходячий скелет, точно тебе говорю. Тон у Хиггсбери авторитетный, хотя авторитетность слегка пошатывает пробивающаяся на подбородке неинтеллигентная щетина, и для большей убедительности он скрещивает на груди руки и сводит брови, но на Максвелла это не производит особого впечатления. Он только переходит к следующему кусту, которых они вдвоем натаскали сюда со всей округи, и над которыми, пока они не прижились, Максвелл трясся почище, чем над своими магическими экспериментами. И таскался сюда каждый день со своим лукошком, и не сказать, чтобы Уилсона это злило, но настораживало и ставило в тупик, и вот уже этот логический тупик ученого джентльмена порядком подбешивал. – Я... не особо хорошо чувствую свое тело после того, как столько лет просидел на том проклятом троне, – наконец неохотно отвечает Максвелл, всем своим видом показывая, что кусты его интересуют куда как больше разговора. Но этого ответа для ученой головы недостаточно, паззл не складывается, и Уилсон обходит Максвелла, настойчиво заглядывает в лицо. – И что с того? Теперь-то ты здесь, а здесь, кому, как не тебе знать, – Уилсон кривовато усмехается, – нельзя голодать. Подколка срабатывает, Максвелл отрывается от своего занятия и выглядит одновременно раздраженным и виноватым. – Меня мутит от мяса, Хиггсбери, доволен? Вообще от всего, кроме ягод. Может, еще сладкое, мысли о нем хотя бы не заставляют желудок свернуться узлом. Максвелла заметно передергивает, он возвращается к кустам, но теперь своими длинными пальцами срывает ягоды безо всякого пиетета, пачкаясь в соке, и Уилсон мог бы почувствовать укол совести, но какого черта, он ведь из чистой заботы об этом костлявом идиоте, жирка у которого отродясь не водилось. – А зимой как будешь? – Ягоды можно заморозить. – Но этого слишком мало! Возмущение в голосе Хиггсбери заставляет Максвелла вновь прервать свое дело, он утомленно садится прямо на траву, отставив лукошко, и Уилсон немедленно усаживается рядом, пытливо глядит в глаза. – Ну хорошо. Мы могли бы раздобыть немного меда, но это ммм, – Максвелл жует губами, – это сопряжено с некоторыми трудностями. – Ни слова больше! Сколотим ульи, я в этом кое-что смыслю, у меня была целая книжка по плотницкому делу, – Уилсон частит, решительно сверкая глазами, и невнятно обрисовывает в воздухе руками прямоугольники. – И поймаю нам несколько трудолюбивых пчелок, ты-то, поди, не умеешь с ними обращаться, и тебя всего искусают, если попытаешься их словить. Что я тогда делать буду? По-правде, ту книжку он читал черт знает сколько лет назад, да и не читал, а пролистал без интереса и ничего не запомнил, но внешний вид и устройство улья смутно всплывали в памяти, и в конце концов, не может же это быть слишком сложно? Уилсон и сам не ответил бы, с какой стати его так взволновали вопросы пропитания старого мага, который и без того был всегда себе на уме, а тут еще обнаружил такую проблему. Максвелл всю эту тираду выслушивает с как-то неуловимо смягчившимся выражением лица, а затем вдруг поднимает ладонь и касается ей щеки Уилсона – больно уж интересно ему, насколько сильно она колется. Оказывается, что пока еще не очень сильно, но весьма ощутимо, особенно когда Хиггсбери глупо раскрывает рот в удивлении, и жесткие, срезанные несколько дней назад грубым лезвием волоски явственно скребутся по подушечкам пальцев. На вопрос Максвелл отвечает невозмутимо, убирая руку: – Тогда, очевидно, ты будешь толочь паучьи железы с пеплом и мазать получившейся дрянью пчелиные укусы во всех неожиданных местах на моем теле. Звучит как план? – Еще чего! – Хиггсбери смешно трясет головой из стороны в сторону и чешет щеку в том месте, где ее коснулась чужая рука. – И что еще за неожиданные места такие? – Пятки. А ты что подумал? Максвелл едва заметно улыбается, наблюдая за надувшимся и немного покрасневшим Уилсоном. Как ребенок, честное слово. И с той же детской непосредственностью кидающийся помогать и заботиться ни с того, ни с сего. Максвелл в своем почтенном возрасте чувствовал, что не поспевает за ним, и со своей стороны мог только быть… искренним. – Значит, завтра отправлюсь за пчелами, у меня где-то точно был сачок, еще надо обстругать доски и высадить где-нибудь здесь побольше цветов, ну, думаю, с этим-то ты можешь справиться, – Уилсон так и лучится энергией, перечисляя всё необходимое, и уже представляя, какое у старого мага будет лицо, когда он попотчует его самолично приготовленными кусочками мяса в меду. Кстати о мясе. – И пошли уже в лагерь. Я дико голоден, и меня как раз дожидается там прекрасный, большой и сочный кусок мяса. На последнем слове, сказанном Уилсоном с особенным предвкушением, Максвелл едва заметно позеленел и не поторопился подняться на ноги. – Знаешь, пожалуй, я вполне могу протянуть зиму и на голодовке. Слышал когда-то, что это полезно, организм обновляется или вроде того. – Это ненаучно, и ты не обновишься, а просто загнешься с голоду, – Уилсон недовольно фырчит, а потом добавляет неожиданно серьезно. – Брось, это всего лишь мясо. Я выберу для тебя самое нежное. Кроликов там… Поняв, что ему не отвертеться, Максвелл со вздохом неинтеллигентно замечает: – Я тебя облюю, Хиггсбери. Будь готов. – Ничего, сам и постираешь. – Ты форменный садист и тиран, ты в курсе? – Максвелл на секунду обреченно прикрывает глаза, и потом смотрит прямо на Уилсона. – Спасибо. Тот ожидаемо смущается, хмурится, нервно срывает листок с куста, под которым они всё еще сидят, и принимается торопливо крутить его в пальцах. – Да что тут такого. Если ты помрешь, я снова останусь тут один, а мне этого совсем не хочется, только и всего. – Я знаю. Только и всего. Максвелл мягко улыбается, ловит его за руку, заставляя выпустить несчастный листок, мягко давит в середину ладони большим пальцем и принимается неторопливо массировать. Уилсон теряется совершенно, не зная, как реагировать на изменчивое настроение старого мага, и на эту неожиданную, очень приятную ласку. Да с ним в жизни так никто не нежничал. Максвелл проделывает то же самое и со второй его ладонью, и Уилсон всё еще не знает, что сказать, только испуганно опускает взгляд. На глаза попадается собственная замызганная рубашка, давно уже потерявшая белизну и не отстирывающаяся от некоторых пятен. У Максвелла точно такая же, еще Уилсон знает, что тот зачесывает волосы назад, потому что так они хорошо держат форму, и всё из-за того, что возможность как следует вымыть голову им выпадает куда реже, чем хотелось бы. Знает, что цветок в петлице маг старается обновлять по возможности регулярно, но это всё равно не спасает вид его износившегося костюма. – Вот же мы с тобой… два оборванца! – неожиданно выдает Хиггсбери и смеется, запрокинув голову. Максвелл неприкрыто любуется этим и невольно улыбается и сам, отвечая рассудительно: – А перед кем нам здесь красоваться? Разве только перед свинами. Не оценят же. – Не оценят, – подтверждает Уилсон, снова фыркнув со смеху, и только сейчас замечает, что Максвелл выпустил его ладони. А фантомное ощущение прикосновения осталось. – Единственный, кто в этом мире разбирается в моде, сидит сейчас передо мной. И я явно не подаю больших надежд, – он подцепляет двумя пальцами одну из пуговиц на своей рубашке, ту, что уже месяц грозится оторваться, а он всё не найдет времени пришить ее понадежней. – О, доверься мнению эксперта – эта замызганная рубашка тебе очень к лицу. Тебя вообще ничто не способно испортить. Тон у Максвелла настолько спокойный, что Уилсон, никак не ожидавший подобных слов, быстро хлопает глазами, а потом не выдерживает – порывисто обнимает за шею, жмется лбом ко лбу, жмурит глаза и шепчет в самые губы: – Я бороду отращу. К холодам. Так что будь готов. Максвелл тихо смеется и ловит его лицо в ладони. Щетина снова ощутимо скребется. – Весной я побрею тебя самолично, – лицо Уилсона совсем близко к его, у него подрагивают ресницы все еще закрытых глаз, и заметно алеют кончики ушей. Максвелл аккуратно пропихивает ладонь между их лиц, крепко зажимает Уилсону рот, и касается губами тыльной стороны своей ладони, там, где под его рукой находятся губы Хиггсбери. – Но не думал же ты, что я стану целовать бородатого тебя? Ни за что, даже с щетиной. Уилсон ошарашено распахивает глаза, возмущенно что-то мычит, но он точно знает, что спорить с упрямым магом бесполезно, и потому целует его ладонь в ответ, попутно размышляя, стоит ли защита лица от ледяного ветра таких лишений.