Поцелуй своего деда, как тебе нравится

В лагерь Уилсон вваливается уже в глубоких зимних сумерках и блаженно постанывает, притормозив у жарко разведенного костра. Есть для него в этом нечто совершенно новое – возвращаясь домой, знать, что его не встретит тишина, темнота и застывший холод – как было, и когда он жил в своей хижине в лесу совершенно один, и когда оказался в одиночестве в неприветливых мирах Постоянства. Максвелл каким-то непостижимым образом ухитрялся поддерживать в их лагере почти домашний уют – неустанно выметал сор, наносимый со всей округи, чутко поддерживал огонь в кострище, ворчливо раскладывал весь их скарб по сундукам в одном ему ведомом порядке и никогда не допускал, чтобы их холодильник пустовал. И пускай из самого Максвелла едок по-прежнему был так себе, он то и дело демонстрировал свои кулинарные таланты, заставляя Уилсона проглатывать собственный язык, и заодно чувствовать себя не то счастливым семьянином, не то просто… большим везунчиком. Со старым магом жилось определенно куда как лучше, чем когда он был вынужден выживать в этом суровом мире в одиночку. Уилсон передернулся, припомнив свои кособокие тефтели с кулак размером, которые он катал из всего подряд, лишь бы не помереть с голоду, и откинул полог палатки, окунаясь в уютное тепло и мягкий свет переносной лампы. Максвелл, конечно, зимой от лагеря далеко не уходил. Было множество аргументов «за» и «против». «Ты такой худющий, что тебя унесет ветром и выбросит далеко в море». «Я такой худой, что смогу бегать по сугробам и не проваливаться по самую макушку, как некоторые». «Ты слабосильный, три минуты бега – пять часов отдыха». «Зато из нас двоих не я теряю ориентацию в пространстве, отойдя от лагеря на сотню шагов». В конце концов, Максвелл был вынужден признать, что действительно не горит желанием покорять снежные просторы, а Уилсон, что от него самого в лагере всё равно пользы меньше, чем вреда – он мог только устраивать беспорядок и лепить несъедобные тефтели. Поэтому сегодня, к примеру, он весь день провел за ловлей птиц, прилетающих на зиму. Максвелл как-то обронил, что серый – это цвет боли, и с тех пор Уилсону было страшно интересно, что будет, если попытаться выстрелить этими перьями в кого-то из духовой трубочки. Ему вообще было дико интересно проводить подобного рода эксперименты с разного цвета перьями, драгоценными камнями и всяким таким. Создавая миры Постоянства, Максвелл заложил определенные свойства в предметы определенных цветов и утверждал, что это каким-то туманным образом связано с его бывшей профессией фокусника. Уилсон же был склонен считать, что Максвелл попросту… романтичная натура. Но менее интересными эксперименты от этого не становились. – Гляди, сколько набрал! – Уилсон выворачивает карманы своего зимнего жилета, и Максвеллу на колени и на ноги сыплется множество серо-голубых перышек. – Не знаю, что получится, но завтра же отправлюсь их испытывать, выглядят острыми, я бы даже сказал, смертоносными, а вот мясо у зимних птиц, похоже, прямо нежное, думаю, тебе подойдет, нужно срочно опробовать, каковы они будут, если обвалять их в меду и поджарить, а еще можно было бы попробовать, знаешь, ммм, медовый гуляш! Признай уже наконец, что тебе осточертело есть одно и то же… Уилсон по своей обычной привычке тараторит обо всем, что приходит в его гениальную голову, пока скидывает с себя промерзшую и оттого влажную одежду, чтобы поскорее переодеться в сухое и согреться. Максвелл не перебивает, зная, что это всё равно бессмысленно. Он сидит, устроившись насколько возможно удобно, но за целый день спина и ноги всё равно затекли. Впрочем, вряд ли это связано только лишь с его почтенным возрастом, просто никому не стоит столько часов кряду проводить за шитьем на коленях. Максвелл с хрустом потягивается, разминая плечи, и немного пересаживается, откладывая в сторону свое шитье. Кто еще, если не он, обеспечит их теплой зимней одеждой и одеялами. У него был в этом кое-какой опыт, все-таки в свою бытность бедствующим фокусником он был вынужден самостоятельно обшивать себя костюмами для выступлений, а также создавать реквизит, в том числе бесконечные флажки, платки, шторы для декорации сцены… Сейчас у него была почти готова весьма недурственная курточка смешного небольшого размера – на одежду для Уилсона уходило заметно меньше материалов, чем на его собственную, с его-то ростом. Хиггсбери пыхтит, сдирая с себя промокшую насквозь рубашку (днем прошел снегопад), и Максвелл замирает, разглядывая его в теплом свете фонаря. Пускай, Уилсон обладал не самой мужественной фигурой, но Максвелл всегда находил удовольствие в том, чтобы внимательно ощупать взглядом всю его крепкую фигурку. Всё-таки он ест много мяса и много орудует инструментами вроде топора, что сделало из ученого джентльмена человека с крепкими руками и развитой спиной, и, когда Уилсон стягивал брюки, смешно запрыгав на одной ноге, его икры напряглись, заметно вычерчиваемые неярким светом. – Знаешь, Хиггсбери, – задумчиво тянет Максвелл, добиваясь, чтобы тот обернулся с глупым «а?» и в одной штанине. – Твоя ужасная борода выглядит настолько по-варварски внушительно, что, я уверен, все эти птицы погибли от остановки сердца, лишь заметив тебя издали. – Ничего подобного – Уилсон, кажется, ничуть не оскорблен, хотя это и трудно понять по лицу, большую часть которого действительно скрывает густая черная борода, чем-то по форме неуловимо напоминающая его прическу. – Я использовал ловушки, и многих птичек даже отпустил, правда, хе-хе, изрядно облысевшими. Максвелл в ответ ведет бровями с таким видом, будто не поверил ни единому его слову, и без определенной цели выуживает из кучки перьев, всё еще лежащих у него в ногах, одно, особенно длинное, серое с красивым лазурным отливом. И тут же на нем расплываются маленькие алые пятна, в тех местах, где пальцы Максвелла коснулись этого пера. – …Ох. Прости, кажется, теперь оно рискует сделать что-нибудь неожиданное. Цвет-то изменился. Максвелл сконфуженно откладывает перо и трет пальцы друг о друга, не желая вытирать их о ткань или одежду. Всё равно теперь ему придется выйти и помыть руки в ледяной воде. Пальцы его густо усеивают крошечные алые точки-уколы, неглубокие и совсем неопасные, но их весьма много, ровно столько, сколько раз в процессе шитья грубая иголка, вытесанная из кроличьей косточки, соскользнула и попала по пальцам. Максвелл даже почти не обращал на очередной укол внимания – в конце концов, не так уж он был и хорош в портном деле, а несовершенство инструмента тем более играло свою роль. Только вот перо было жалко. Хиггсбери так трудился, добывая их… – Так ведь это даже здорово. Я эксперименты люблю, – ровно отвечает Уилсон, успевший натянуть только сухие штаны, и в таком виде со своей бородой напоминавший городского сумасшедшего. И этот сумасшедший опускается перед Максвеллом на колени, бережно берет обе ладони в свои и, никуда не торопясь, прикасается губами к подушечке каждого пальца поочередно. – …Пахнут пауками. – Конечно, они пахнут пауками, Хиггсбери, я весь день вожусь с паутиной, гляди, сшил тебе наконец куртку, теперь не будешь мерзнуть, как раньше, – Максвелл отвечает тоже ровно, хотя старческое сердце пропускает удар всякий раз, как Уилсон целует его пальцы, зайдя уже на второй круг. – Спасибо. Так что, значит, теперь можно ее сбрить? – Уилсон отрывается от пальцев и поднимает голову, оказавшись с Максвеллом нос к носу. – Ты ведь обещал. – Обещал, но весной, – Максвелл по-настоящему невозмутим, как умеют только люди в его возрасте. – Хорошо, что до нее уже недолго. Мне надо найти, чем еще себя занять, – Уилсон отвечает едва слышно, и ему действительно тяжело дождаться того дня, когда эти потрясающе умелые руки старого мага будут удерживать его за подбородок, поворачивая голову туда и сюда, и, вне всякого сомнения, ловко и аккуратно вести острым лезвием опасной бритвы по его щекам.