Поцелуй своего деда, как тебе нравится

– Ну что, приятель, тебе тоже не терпится выскочить оттуда наружу, а? Максвелл недовольно кривит губы, поглядывая на небывалых размеров морковный хвостик, торчащий из грядки, и переходит к следующей. Ему на удивление ловко удается орудовать тяпкой, будто он был создан для жизни на ферме, да и растения его любят, буквально своими глазами можно увидеть, как они потихоньку тянутся к нему и дрожат листочками, когда он разговаривает с ними или трогает руками. Он был крайне удивлен, заметив эту закономерность, особенно потому, что раньше единственным, кому нравилось слушать его ворчание, был Хиггсбери. Хотя не то, чтобы у него было много собеседников за последнее время, совсем нет. Но с растениями на их обширных грядках разговаривать приходилось просто потому, что выплеснуть раздражение было больше не на кого. Зарядившие с наступлением весны дожди заставляли овощи расти просто с феноменальными скоростями, Максвелл не успевал собирать урожай и сеять заново, как полчища кабачков и томатов вырастали снова. – Спешишь созреть лишь затем, чтобы тебя съели. Ну и кто из нас смешон, я тебя спрашиваю? Смешон был, конечно, не Максвелл. Даже утопающий по самую щиколотку босых ног в рыхлой плодородной почве, с закатанными до колен штанинами и с зажатым между плечом и щекой зонтиком, на который не хватило занятых тяпкой рук. Нет, он был преисполнен чувством собственного достоинства, ровняя грядки, с остервенением кромсая сорняки и вкапывая в лунки новые семена. Со всеми этими овощами он мог бы приготовить для Уилсона всё, что угодно, и всякий раз получать в награду самое искреннее восхищение, будто он не овощи потушил, а, как минимум, показал ему какой-нибудь магический трюк. Сам он, конечно, вернулся к своим ягодам, едва только это стало возможным, но на грядках порой вырастали и сладкие фрукты, презрев законы реальной природы, так что во всем этом Максвелл видел и свою выгоду. Но ворчать не прекращал. – Ну чего вы радуетесь, будто я для вас тут стараюсь. Вот пущу на салат – посмотрим, как тогда попляшете. Он скрипуче отчитывает зеленые кустики всех форм и размеров, но те только охотнее тянутся за его руками. Можно даже подумать, будто они пытаются его схватить, точно хищные лозы, но за опасными сорняками Максвелл следит строго – ни один нарушитель не проникнет в его огород. И, конечно же, от Уилсона никакой помощи. Он, разве что, смастерил им уйму зонтов, и зонтов, надо сказать, весьма недурственных. Крепких, во всяком случае. Правда, они не складывались, оставаясь всегда раскрытыми, но Максвелл рад был и этому, постоянные дожди портили бы его костюм и его настроение – еще сильнее, чем уже есть. Уилсон же, всецело подтверждая свое гордое звание ученого джентльмена, совершенно не по-джентльменски бросил старого мага одного на грядках и целыми днями носился по всему острову, собирая материалы, необходимые для его нового изобретения. – Успех! Протухли абсолютно все! – это Хиггсбери наконец вернулся, волоча за собой здоровенный, забитый под завязку мешок. – Теперь, если только удастся подобрать нужные пропорции, у нас будет целая куча пороха! Сколько угодно! – Будь добр, оставь их где-то подальше, я отсюда вонь чувствую, – Максвелл кое-как разгибается и морщится, услышав щелчок в пояснице. – И на кой тебе столько пороха? Ты пират, что ли? В ответ Уилсон бормочет что-то очень неопределенное, заботливо укладывая свою добычу под навесом на самой окраине их лагеря. Максвелл наблюдает за ним, устало оперевшись о тяпку, воткнутую вертикально в землю. В последнее время Уилсон просто помешался на такого рода экспериментах, он смешивал всё со всем в надежде получить что-нибудь интересное, и под проливные дожди и грозы его ссутуленная над очередным опытом лохматая фигура смотрелась поистине инфернально. На взгляд Максвелла, это было очень мило. Он и сам когда-то в молодости был натурой столь же увлеченной, разве только не хохотал как безумный под разряды бьющих на горизонте молний. Уилсон вот хохотал. Правда, Максвелл очень сильно подозревал, что у всего этого была тайная цель – если не рассмешить, то хотя бы вызвать у него, угрюмого старика, искреннюю улыбку. В целом, в этом Уилсон преуспевал. Максвелл понял это, когда поймал его хитро-умильный взгляд. Хиггсбери застыл на противоположном конце огорода, а Максвелл даже не заметил, как он тут очутился, полностью поглощенный своими размышлениями. – Что? – Здорово смотришься. Ну, со всем этим, – Уилсон красноречиво обводит взглядом живописную картину с разномастными кустами, раскисшей землей и Максвеллом с закатанными штанинами. – Вот уж спасибо, – ворчливо отзывается Максвелл, и ближайшее к нему растение тут же немного распушается. – Не ты ли помирал со смеху, впервые увидав меня в соломенной шляпе? – С тех пор много воды утекло, – отзывается туманно Уилсон и вдруг пускает по воздуху воздушный поцелуй, коснувшись губами своей ладони и сдув в сторону Максвелла, даже глаз один прищурил, чтобы точнее прицелиться. Максвелл даже не пытается уклониться и уверен, что почти чувствует, как поцелуй врезался в него и осел где-то на щеке. Примерно. – Точно, ты не пират. Ты подросток, – Максвелл ворчит, как может, красноречиво, но еще три или четыре воздушных поцелуя попадают точно в цель. – Уже бороду бреет, а ведет себя как юнец, всё никак не поймет, что по-настоящему нравится старикам вроде меня. – А что им нравится? – тут же спрашивает Уилсон, заметно навострив уши и пустив очередной воздушный поцелуй уже куда-то пониже лица. – Соломенные шляпы. И гранаты, – Максвелл невозмутимо срывает прямо с одного из кустов крупный плод граната и откладывает свою тяпку, начиная выбираться из огорода, в котором он вот-вот увязнет уже по колено. – Собираюсь провести вечер в его компании, поедая зернышко за зернышком. – А тогда тебе лучше жевать шкурки, – брякает Уилсон, благоразумно огибая грядки по дуге. – Говорят, в них в три раза больше витаминов, полезных для… ну, для стариков вроде тебя, – он двигает бровями и преглупо дергает подбородком, изо всех сил стараясь указать туда, где, по его мнению, гранатовые шкурки оказывают наиболее благоприятное воздействие на мужской организм. Максвелл останавливается, задумчиво смотрит то на гранат в своей руке, то на втянувшего голову в плечи Хиггсбери, то снова на гранат. Он молчит так долго, что Уилсон мысленно готовится к его немилости и своей участи выселенца из палатки, куда-нибудь подальше, под навес в компанию к тухлым яйцам пинчаек. Он, по правде, никогда не воспринимал своего старого мага как действительно старого. Ну да, в его волосах блестит седина, кожа успела потерять упругость, а способностью брюзжать так, как это делает Максвелл, люди обзаводятся только к почтенной старости, не раньше. Однако, если все старики такие же острые на ум и на язык, такие же ловкие в бытовых делах и в битвах, и такие же феноменально притягательные как Максвелл, то, пожалуй, старости Уилсон ничуть не боится. – Вот и посмотрим, правду ли говорят про эти шкурки, – подает голос Максвелл, отмирая и продолжая свой путь к палатке. – Я даже с тобой поделюсь, если обещаешь не запачкать всё соком. Ну знаешь, просто на будущее.