Через тернии изгнания

15 ноября 1945 год       Союз неподвижно стоял возле входа в здание, разглядывая белоснежные хлопья, плавно падающие на землю и изредка задевающие кожу лица. Сегодня был последний день перед отправлением в Нюрнберг, а погода, словно почувствовав далёкий отъезд, решила порадовать коммуниста снегопадом. СССР окинул здание взглядом и поморщился. Ну почему нельзя просто остаться здесь? Смешаться с этим снегом и плавно лежать на земле до наступления весны. Было бы очень даже неплохо. Но нет, ему нужно снова идти и высиживать в этой допросной томительные шесть часов работы. И всё было бы не так ужасно, если бы один из этих часов не уделялся допросу единственного заключённого в этом помещении. Хотя, подумал Союз, ещё неизвестно, кто из них двоих заключённый. Он, которому придётся ещё раз встретиться с этим ублюдком и выслушивать весь бред, что тот скажет или же сам Третий, который на самом деле является заключённым под стражу и похоже настолько отчаялся, что в первую и последнюю же встречу с СССР понёс что-то несусветное.       После той встречи коммунист ещё долго размышлял над словами Третьего Рейха, но так и не пришёл ни к чему дельному. Признаков сумасшествия за нацистом никто пока не замечал, а значит история про неизвестного, который за ним охотится, является всего лишь жалкой байкой, на которую должен был повестись Союз. С чего вдруг он решил, что СССР поверит хоть слову? Или это можно называть мыслями безысходности? С другой стороны Третий спокойно говорил о том, что не боится умереть, по крайней мере коммунист не заметил ни капли страха в поведении Рейха, лишь смирение. Либо же нацист так хорошо его скрыл. Союз ухмыльнулся своим мыслям, сворачивая к допросной и попутно отряхивая снег, лежавший на плечах. Да, о том, как хорошо Третий умеет скрывать свои эмоции, СССР знает не по наслышке, а значит то, что выдавал в тот раз нацист — не более, чем жалкая попытка запутать мысли.       Едва перейдя порог допросной и сняв с себя пальто, Союз огляделся и слегка поджал нижнюю губу. Всё-таки его кабинет коммунисту нравится намного больше, хотя бы за счёт существования в нём окон и обоев. Размышлять о подобном было некогда, поэтому не теряя времени, СССР уселся за стол, взял со стопки папок несколько документов и принялся работать, попутно отсчитывая минуты, сокращающие время работы.       Часы плавно тянулись друг за другом, но стоило появиться Третьему в сопровождении конвоя, минуты вдруг ускорили шаг. На этот раз коммунист уже более сдержанно отнёсся к его появлению. Поднял голову, когда дверь в допросную открылась, спокойно пронаблюдал за тем, как нациста пристегнули к столу, внимательно осмотрел его внешний вид. На этот раз потрёпанная форма заключённого сменилась на тюремную робу в серо-белую полоску, что немного позабавило СССР. "Не уж то паразиты завелись, раз решил снять?" — подумал Союз, не сумев воздержаться от усмешки.       Третий, не оставив без внимания ухмылку своего надзирателя, хмуро приподнял брови, встретившись с ним взглядом. — Если скажешь хоть слово про мой внешний вид, то клянусь, я найду способ дать тебе по лицу, — прошипел нацист, пошевелив руками в наручниках. — И не собирался, — выдохнул СССР, закатив глаза. — Просто интересно, что такого произошло, что наш великий и самовлюблённый завоеватель решил переодеться в это? — Не твоего ума дело, — огрызнулся Рейх, отвернувшись. — Я даже в этом мешке выгляжу отлично. — Конечно-конечно, — наигранно согласился Союз, откладывая заполненные бумаги в отдельную стопку. — Говори уже, — раздражённо произнёс нацист, повернувшись к нему. — Зачем я тебе опять понадобился? Мы вроде ещё в тот раз всё выяснили. — Мы выяснили? — приподняв брови, снова встретился с ним взглядом СССР. — Кто что выяснил? Весь тот бред, который ты тут тогда наговорил, меня не касается. Я просил тебя говорить по делу, а не придумывать сказки, чтобы оправдать свою шкуру. Неужели ты подумал, что я в это поверю? Что это сработает? У тебя не то, что руки по локоть в крови, ты в ней плаваешь, Рейх, и это не тот случай, когда тебя можно было бы помиловать. Неужели ты реально этого не понимаешь? — Какой же бестолковый... — тяжело вздохнул Третий, подняв голову и закрыв глаза. — Неужели за столько лет порознь ты до сих пор не научился пользоваться мозгами? Разве я просил меня помиловать? Я же сказал, что мне всё равно на этот суд и на его решение. — Тогда к чему все эти байки? — сурово уставился на него коммунист. — Зачем ты... — Я всего лишь тебя предупредил, — оборвал его Рейх. — Но ты как обычно перевернул все мои слова. — Разве я виноват в том, что ты говоришь загадками, интриган хренов? — рыкнул раздражённый Союз. — А я виноват в том, что ты не блещешь умом? — огрызнулся в ответ Третий, широко раздувая ноздри. — До сих пор поражаюсь тому, как ты вообще победил со своей-то недалёкостью! А.. ну да, у тебя шило в одном месте! Совсем забыл! — Заткнись, пока я тебя не пришиб, — сжав руки в кулаки, процедил сквозь сжатые зубы СССР. — А то завтра везти будет некого! — Везти? — вдруг успокоился нацист, нахмурившись. — Куда везти? — На суд, — нехотя ответил коммунист, схватив ручку, чтобы занять руки. — Радуйся, пока можешь. Завтра у тебя отправка в Нюрнберг. — В Нюрнберг? — глаза Третьего вдруг поражённо расширились, на что Союз мысленно удивился. — Да, — уже спокойнее ответил СССР. — Судебный процесс будет происходить в Нюрнберге.       Наступила напряжённая пауза. Коммунист исподлобья наблюдал за поведением заключённого, не спеша пока браться за бумажную работу: Рейх растерянно забегал глазами по сторонам, о чём-то соображая. Такая реакция удивляла и напрягала одновременно, но не успел Союз поразмышлять о том, почему нацист так отреагировал, как Третий внезапно спросил: — Ты тоже едешь? — Само собой, — вопросительно нахмурился СССР, наблюдая за тем, как в глазах Третьего на секунду промелькнула паника. — А что тебя так смущает? Побываешь в любимых краях перед смертью. — Да чёрт бы побрал эти любимые края, — выругался Рейх, мотнув головой и вдруг со всей серьёзностью посмотрев на него. — Тебе нельзя ехать в Нюрнберг.       На этот раз глаза расширились уже у Союза. — Чего? — вырвалось у растерянного коммуниста. — Тебе нельзя ехать в Нюрнберг, — тише повторил Третий, наклонившись ближе к нему через стол. — Ты должен остаться здесь. Отмени поездку. Меня там и без тебя казнят, не переживай, только сам не появляйся в Нюрнберге. — С какой такой стати? — устало выдохнул СССР, потирая веки. — Что опять за детский сад? Прекращай паясничать. — Послушай, — почти шёпотом ответил Рейх, сцепив руки в замок. — Я знаю, что со стороны это звучит как бред сумасшедшего... — Да, именно так и звучит, — перебил его коммунист. — Но тебе правда нельзя там появляться, — продолжил нацист. — Поверь мне и останься здесь. Не езжай на этот суд. По старой дружбе прошу. — Как ты себе это представляешь? — сдержанно спросил Союз, скривившись от последнего предложения. — Не знаю. Скажи что заболел, умерла любимая собака, придумай что-нибудь! — А теперь ты послушай, — громко выдохнул СССР, потирая лицо. — Ты хоть представляешь, насколько мне тяжело? Насколько тяжело было не дать тебе выпустить себе пулю в лоб, взять на себя ответственность за тебя, согласиться сидеть здесь с тобой, насколько тяжело видеть тебя, слышать, после всего, что случилось. Я уже не беру в расчёт то, что было в прошлом, но войну никто не отменял. Ты всё это натворил, а я расхлёбывал и расхлёбываю до сих пор! И почему даже сейчас, после всего, что было, ты не можешь быть мне хоть немного благодарен и сказать всё прямо, а не строить головоломки!? — Потому что не могу, — отрешённо произнёс Третий, откинувшись на спинку стула и поджав губы. — Не можешь, — хлопнул в ладоши Союз, разочарованно покачав головой. — Ну конечно. Что тогда не мог, что сейчас. У тебя на всё есть свои причины, а на меня, мои чувства и слова тебе всегда было наплевать. Так скажи мне, почему если ты меня не слушаешь, я должен слушать тебя? — Ты прав, — отозвался нацист. — Не должен. Вообще не должен, учитывая наши положения. Я более, чем уверен в том, что все мои слова ты перевернёшь и подумаешь, что это снова какой-нибудь мой заумный трюк, чтобы тебя запутать и всё такое, но поверь, ты сам больше путаешь себя, пытаясь найти в моих словах подвох. — Я лишь пытаюсь понять причину такого поведения, — вышел из себя СССР. — Может объяснишь хоть одну причину своих поступков? Хотя бы последнего? Почему не убил меня? Почему испугался, а потом и вовсе решил застрелиться? Я ведь стоял перед тобой без оружия, без подмоги. — А ты думаешь, я хотел тебя убивать? — посмотрел на него Рейх. — А разве не этого ты добивался эти годы? — умение Третьего вводить своими словами в ступор поражало и без того оробелого коммуниста. — Так почему вдруг передумал? — Я не... — начал было распыляться нацист, но вдруг осёкся и перевёл взгляд на стену, пытаясь успокоиться. — Забудь. Я и так сказал тебе слишком много. Делай как знаешь.       Рейх замолчал, хмуро уставившись в потолок. Похоже он не собирался продолжать разговор, что только больше разочаровывало и раздражало коммуниста.       Сколько Союз его помнил, Третий всегда был таким. Самовлюблённый, самонадеянный интриган — так его когда-то прозвали в узких кругах. Довольно умный для своего возраста юноша, способный надерзить кому угодно и самовольничать, когда ему захочется. Казалось, зачем кому-то общаться с таким? Но именно эти черты и привлекли в своё время СССР.       Они познакомились на одном из званных вечеров. Коммунист отлично помнит тот момент, когда первый раз увидел Рейха, переругивающегося с какой-то важной шишкой, помнит, как вышел на балкон вслед за ним, когда тот злобно вылетел из зала. — Чего тебе? — рыкнул на него разозлённый немец, опираясь руками на каменную ограду и разглядывая двор. — Тоже пришёл мне нотации почитать о том, как вести себя в обществе и о статусах? Если так, то проваливай! — Вообще-то наоборот, — спокойно ответил Союз, убрав руки в карманы штанов и подойдя на несколько шагов. — Хотел поблагодарить за то, что указал ему его место. Он меня тоже весь вечер раздражал.       Третий повернул голову, недоверчиво разглядывая коммуниста какое-то время, а потом усмехнулся, пошарив руками по карманам и доставая оттуда сигареты, ещё больше удивляя этим своего собеседника. — Не за что, — прикурив, произнёс немец. — Ты куришь? — зачем-то спросил СССР очевидное. — А что? Не видно? — съязвил Рейх, затягиваясь. — Или есть возражения? Если так, то повторюсь, можешь проваливать. — Не воспринимал бы ты все мои слова в штыки, — улыбнулся коммунист, уже смело подойдя к нему и облокачиваясь локтями на ограду. — Возражений не имею, а вот присоединится был бы не против.       Сунув ладонь в карман брюк и доставая оттуда портсигар, Союз обвёл взглядом двор, параллельно доставая сигарету и чувствуя на себе пристальный, изучающий взгляд. — Могу я узнать, как тебя зовут? — спросил СССР, затягиваясь и переведя взгляд на немца.       Третий встретился с ним взглядом, хмурясь и какое-то время взвешивая все за и против, вдруг протянул ему ладонь и произнёс: — Рейх. Третий Рейх. — Сын Германской Империи? — удивился Советы, убрав сигарету в другую руку и ответив на рукопожатие. — Я... — Союз Советских Социалистических Республик или сокращённо СССР, — перебил его Рейх. — Сын Российской Империи, знаю, но не надейся, что я буду обращаться к тебе на "вы" из-за разницы в возрасте. — Но... откуда? — оробело уставился на него коммунист. — Я знаю весь список приглашённых наизусть, а сопоставив внешние признаки, несложно было сложить два и два, — спокойно ответил Третий, вдруг переведя взгляд на двери балкона и улыбнувшись. — Да уж, вечер обещает быть интересным. — О чём ты? — устремил взгляд в том же направлении нахмурившийся Союз.       Третий Рейх посмотрел на него и пожал плечами, выбрасывая окурок в урну, стоявшую неподалёку. СССР неотрывно наблюдал за ним, пока вдруг дотлевшая сигарета не обожгла палец. — Чёрт! — выругался коммунист, выбросив окурок и обхватив пострадавший палец губами. — Идёшь? — спросил немец, придерживая двери и с усмешкой смотря на него. — Иду, — Советы двинулся вперёд, но вдруг остановился в дверях, посмотрев на своего собеседника. — И... можно просто Союз. — Ладно, просто Союз, — покачав головой, усмехнулся Третий. — Можно просто Рейх.       Можно было сказать, что так и началась их дружба. С того самого вечера они стали чаще общаться, сначала переписки, потом прогулки и совместные торжественные вечера и встречи. Многих смущала эта дружба своей разницей в возрасте, но она совсем не смущала СССР и к его счастью, она не смущала Третьего, так же, как не смущало нациста и мнение большинства. Рейх не был бы Рейхом, если бы стеснялся или прислушивался бы к мнению общества. Он всегда делал то, что хотел и если они всё ещё дружат, думал про себя коммунист, значит Третий всё ещё хочет с ним дружить.

***

      Морозный ветер неприятно колол нос. Союз поправил шарф, натянув его до щёк, и одёрнул рукав пальто, проверяя время на часах. Без десяти восемь. Они уже должны были подъехать, подумал коммунист, поглядывая на свой вагон поезда. Сам он приехал на полчаса раньше и уже успел разобраться с билетами и погрузить вещи.       Ухмыльнувшись тому, что он ещё успевает покурить перед отъездом, СССР достал из кармана портсигар и не успел он сделать несколько тяжек, как к нему подоспел конвой, сопровождающий немца. Как только они поравнялись, один из конвойных начал извиняться за опоздание и расписывать, как их задержала небольшая пробка, но коммунист улавливал сказанное лишь наполовину. Всё его внимание было направлено на Третьего, который с заметным разочарованием при виде Союза на перроне играл с ним в хмурые гляделки.       Подписав все бумаги и передавая заключённого в полное распоряжение СССР до прибытия в Нюрнберг, конвой быстро удалился, пожелав удачной поездки, однако сам Союз подниматься в вагон не спешил. Коммунист неторопливо курил, наблюдая за тем, как люди производят посадку во все вагоны, кроме того, в котором должен был ехать он и Третий Рейх. Конечно СССР не до конца понимал, зачем руководство уделило им целый вагон, но с другой стороны так было даже легче. Меньше заинтересованных глаз. — Ну конечно, — вдруг подал голос Третий, стоя рядом и всё так же хмуро разглядывая вагоны. — Сделал по своему. — Ты же понимаешь, что от меня здесь мало что зависит? — покосился на него Союз, туша бычок. — Вот только не надо мне врать, — прошипел Рейх, сжав руки в кулаки. — Меня вполне могла сопроводить ваша охрана. Так и скажи, что ты проще себе на глотку наступишь, нежели меня послушаешь. Слушай, а может быть ты мазохист? Вызвался сидеть со мной, сопровождать. Я же такой ужасный! Может тебе реально нравится страдать? — Да нет, — съязвил СССР, усмехаясь. — Просто решил, что на этот раз я поеду с тобой, несмотря на твои уговоры, а то ты снова улизнёшь. Поверь, от твоих исчезновений я, да и многие из нас пострадают намного больше, нежели от твоей нежелательной компании.       Третий вдруг резко обернулся, с растерянным лицом посмотрев на коммуниста, но Союз отвёл отрешённый взгляд на лестницу, призывая нациста подниматься. Лицо немца заметно помрачнело. Рейх молча двинулся к вагону, смотря себе под ноги.

***

      Только когда они начали общаться близко, СССР понял, почему его друга называют интриганом. Общались они много и обо всём, но Третий Рейх всегда оставался для Союза загадкой, нераскрытой книгой, которую можно было раскрывать и раскрывать и казалось, что она никогда не закончится, ведь никогда не угадаешь, что он вытворит или расскажет тебе сегодня. Вроде бы и о себе Рейх рассказывал всё, но в то же время и не всё одновременно, когда сам СССР был для него книгой раскрытой и всегда готовой к прочтению. Неважно, эмоции это были или взгляд, положение рук или головы, Третий всегда понимал его настроение и мысли без слов. И этого, как думал Союз, всегда хватало, пока в один момент всё не перевернулось с ног на голову.       Случилось это, когда Третьему срочно нужно было вернуться на родину, ведь его отец сильно приболел. И Рейх уехал. Они переписывались, но с ужасом и тоской Союз вдруг осознал, что ему этого мало. Ему не хватает голоса, взгляда, касаний. Ему не хватает Третьего, он скучает по нему. С этими мыслями он провёл несколько недель, а потом наконец-то понял, что влюбился. И ему стало страшно. Страшно за их дружбу, страшно за Третьего, ведь после такого осознания Союз вряд ли сможет общаться как ни в чём не бывало и немец это заметит, а когда заметит, спросит в чём дело. И что он ему скажет? Признается? Нет уж. Коммунист не собирается ставить их дружбу под угрозу из-за своих никому ненужных чувств. Рейх такое не то, что не примет, он этого просто не поймёт. СССР был в этом уверен.       Прошло несколько месяцев. Союз принял свои чувства, он всё так же сильно скучал, но решил, что оставит всё так как есть, ведь потерять его было намного страшнее собственных чувств. С этими мыслями он направлялся к дому холодным, январским вечером и уже почти дошёл до дома по пустынной улице, когда вдруг: — Эй, уважаемый! Научитесь смотреть по сторонам!       Сердце вдруг сделало кувырок, услышав родной голос. СССР резко обернулся, увидев улыбающегося Третьего, приближающегося к нему. — Чего такой невнимательный? — поравнялся с ним Рейх, держа руки в пальто. — Пролетел мимо меня, даже не заметил.       Коммунист проглотил ком, образовавшийся внутри, разглядывая Третьего. Казалось, словно они не виделись лет десять, но когда смотришь на своего друга влюблёнными глазами, начинаешь видеть то, что раньше не замечал. Тёмно-синее пальто, вплотную окутывающее немца и сочетающееся с ярко-голубыми глазами, выглядело идеально. За эти месяцы Рейх отрастил волосы и сделал ровный пробор, что ему очень шло, а румянец на щеках только придавал молочному лицу красоты. — Как давно ты вернулся? — только и сумел выдавить из себя ошарашенный Союз, бегая глазами от ног до лица немца, словно не веря, что тот стоит перед ним. — Несколько часов назад, — ответил Третий, внимательно наблюдая за поведением друга. — Стоял тут, караулил, когда ты вернёшься домой. — Как отец? — поинтересовался коммунист. — Состояние тяжёлое, но всё, что от меня было нужно, я сделал, — нахмурился Рейх, подойдя почти вплотную. — Что, даже друга не обнимешь?       СССР встретился с ним взглядом, осознавая, как же он долго ждал этой встречи и как соскучился по нему. Вынув руки из карманов своего пальто, коммунист без лишних слов притянул его к себе, крепко обнимая, вдыхая запах сигарет вперемешку с запахом приятного импортного парфюма. — Рад тебя видеть. — Я тоже по тебе скучал, — обнял его в ответ улыбающийся немец, а потом вдруг отстранился, изучающе заглядывая коммунисту в глаза. — Что-то случилось? Ты какой-то потерянный. — Нет, — стараясь выдержать пристальный взгляд друга, отозвался Союз. — С чего ты взял? — Вижу, — Третий вдруг обхватил его лицо холодными ладонями, не позволяя повернуть голову. — Ты чего? — испуганно встретился с ним взглядом СССР, чувствуя как кончики пальцем задрожали от прикосновений немца. — Знаешь, — не прерывая зрительного контакта, произнёс Рейх. — Я тут много о чём успел поразмыслить, пока был в отъезде и... да к чёрту!       Третий резко притянул его к себе и накрыл губы коммуниста своими. Союз замер истуканом с широко раскрытыми глазами и полным шоком от происходящего, но одновременно с этим что-то тёплое медленно растекалось внутри и жалобно подвывало, умоляя сделать хоть что-нибудь в ответ. Однако, не успел СССР сообразить, как Рейх отстранился, снова заглядывая ему в глаза и будь Союз проклят, если соврёт, но он никогда не видел столько нежности в этих голубых радужках, которые переливались в свете фонарей. — Я больше не хочу с тобой расставаться, — тихо произнёс немец, поджав нижнюю губу.       Не успел Рейх ослабить хватку и убрать руки с лица, как коммунист поддался вперёд, перехватив его ладони своими, и припал к губам напротив, сминая их. Третий улыбнулся в поцелуй, прижавшись ближе и позволяя углубить его, поглаживая большими пальцами тыльную сторону ладоней СССР, а сам Союз был готов растаять под таким натиском, несмотря на то, что на улице январь. Прошло несколько минут, прежде, чем они отстранились друг от друга, однако расцеплять руки не спешили. — Я уже испугался, что неправильно всё понял, — с явным облегчением произнёс Рейх, подняв голову и переводя дыхание. — Как тебе это удаётся? — усмехнулся Союз, не переставая улыбаться. — Что? — посмотрел на него Третий. — Читать меня, — припал лбом ко лбу немца коммунист. — Разве это плохо? — приподнял одну бровь Рейх. — Снова увиливаешь от ответа? — тихо рассмеялся СССР. — А ты на что надеялся? — рассмеялся в ответ Третий. — Если тебе удалось влюбить меня в себя, это ещё не значит, что я буду рассказывать тебе все свои секреты. — Ты такой красивый, — произнёс коммунист заставив немца замереть, а потом крепко сжать его в объятиях.       Казалось, что с того вечера всё должно было складываться лучше некуда. И по правде говоря, так всё и было. Третий, не перенявший пока свой пост по наследству, жил у СССР, который у тому времени уже руководил на своём посту. И всё было хорошо, пока однажды немцу не пришло письмо с печальными известиями об отце. Третий сразу же отправился на родину, разбираться с неразберихой, которая возникла после кончины ГИ. Союз, как бы он не хотел, не смог поехать с ним и оставить свой пост. Рейх заверил его, что всё в порядке, что он сам справится, и уехал один.       Так прошло ещё несколько месяцев разлуки. Они переписывались, но на все вопросы СССР о том, когда они смогут встретиться, Рейх никогда не отвечал, расписывая весь завал обязанностей, которые на него свалились после смерти отца, ведь государство пришло в упадок. Коммунист помогал ему всем, чем только мог помочь на расстоянии, они подписали множество торговых договоров, имели серьёзное военное сотрудничество, придумывали изощрённые схемы для поставки оружия, заключили германо-советский договор о дружбе и границе, следом заключение пакта о ненападении. Экономическое и политическое сотрудничество между ними поддерживалось на самом высоком государственном уровне пока однажды... Третий внезапно не исчез.       Это нельзя было назвать полным исчезновением, ведь Рейх успешно вёл дела, бывал на выходах и собраниях, но он перестал писать. Более того, он перестал отвечать на письма. Лишь однажды СССР пришло письмо от Третьего. В нём Рейх предложил Союзу войти в число держав «оси». Союз дал согласие при условии отнесения к сфере интересов СССР Румынии, Болгарии и Турции, однако эти требования были сразу же отвергнуты немцем.       Последующие письма с вопросами и просьбой встретиться были снова отправлены в пустоту. Ответа не поступало, что только больше пугало и без того взволнованного коммуниста. В голову постоянно внедрялся рой мыслей: неужели не нужен? Забыл? Отпустил? Неужели это было просто игрой? Поматросил и бросил? Зачем он так поступает? Ответа на эти вопросы так же не находилось, но коммунист верил до последнего, что пройдёт ещё немного времени и они наконец-то встретятся, а там Рейх всё ему объяснит.       Тем временем Третьему объявили войну Франция и Великобритания. В течении нескольких лет Третий Рейх захватил Польшу, Данию, Норвегию, Люксембург, Нидерланды, Бельгию, Францию, Грецию, Югославию, а потом наступил роковой тысяча девятьсот сорок первый. Ответ, которого он так ждал, напрашивался сам собой, но какое-то время СССР отказывался в него верить, отказывался верить в происходящее. Он словно потерял связь с реальностью. Это всё ведь происходит не наяву? За что его доверие и чувства так растоптали? За что с ним так поступили? Почему таким образом?       Времени на самоуничтожение у Союза не было, ведь его в прямом смысле слова могли уничтожить, стереть с лица земли, поэтому приходилось действовать и действовать активно, наперерез своим вспоротым чувствам и страданиям. Прошло несколько лет и эти страдания зачерствели, обратились в ярость, ненависть, правда вот... чувства никуда не ушли. С каждым годом они словно рой, жужжали в больной голове, не давая покоя, волнуя и без того хрупкую, собранную по кусочкам личность. От них не было уединения, не было места, куда можно было бы сбежать и не думать, не чувствовать. Первая любовь — она же и последняя, так? Если оно так, то с такой первой, больной любовью Союзу не нужно ни второй, ни десятой. Ему хватает этой, брошенной, жалкой субстанции, что жалобно воет каждый прожитый день и заставляет вспоминать всё хорошее, что было когда-то.       Наверное, признался себе коммунист, наблюдая за тем, как Третий скрывается в вагоне, только эти чувства и стали причиной того, что ты не лежишь сейчас с пулей в виске.