Как Аказа хотел сделать Кёджуро демоном

      Аромат хвои пощекотал острое обоняние Аказы и он тихо чихнул, быстро проверив, не разбудил ли Кёджуро. Можно было не опасаться: после прошлой ночи ему бы поспать подольше. Но было интересно, откуда взялась хвоя, поэтому Аказа встал и, бесшумно отодвинув сейдзи, вышел из комнаты.       Одно старое хвойное дерево росло возле их веранды — не могло ведь с ним случиться что-то такое, чтобы аромат разлился по всему дому, а Аказа не услышал? Странно.       Через несколько мгновений всё стало ясно: его семья собралась за чаем и занималась составлением икебаны. Ханна, Макио, Каору, Джун и Нацуми заняли два больших стола еловыми ветками, ягодами, мхом и всякой прочей растительностью. Аромат чая порадовал сонного хозяина источников и он опустился на подушки рядом с Макио, которая, завидев его, пискнула и полезла обниматься.       — Макио! — строго окликнула её Ханна и девочка состроила жалостливое личико.       — Матушка, ведь я всё время занимаюсь учёбой и совсем не вижу господина!       — Веди себя прилично, — добродушно отозвалась женщина, — дома обнимайся сколько хочешь, но на людях будь сдержанной.       — Хорошо, хорошо! — ребёнок вертким котёнком забрался на колени Аказы.       — Почему до сих пор такая худая? — сонно пробормотал Аказа, одной рукой обнимая девочку, а другой потянулся за пиалой, которую ему наполнила сидящая рядом Джун.       — Да уж не голодает, мой господин, — отозвалась Каору, — кто поутру слопал четыре лепешки?       — Нууу, сестрёнка! — обиженно заныла Макио, — я хочу быть красивее, чтобы стать женой господину Сояме и господину Ренгоку!       Аказа закашлялся, подавившись цветком сагана из чая, который он вдохнул от неожиданности. Джун и Каору беззастенчиво засмеялись в полный голос, пока Нацуми с Ханной добродушно вздыхали, качая головами. Бывший демон собрался с духом и ответил:       — Мы найдём тебе жениха помоложе. Какого захочешь.       — Но я только вас люблю! — возразила малышка.       — Мы тоже тебя любим. Как родители любят дочерей. Брать в жены дочерей нельзя, — строго ответил Аказа.       — Но ведь бывает всякое, — девочка упрямо сжала краешек домашнего хаори Аказы небесно голубого цвета.       — Какое ещё всякое? Я сказал: нельзя.       — Но как же вы тогда сделаете детей?       Аказа озадаченно моргнул. Хороший вопрос. Он собрался было ответить что-то вроде «нам белая панда принесёт» или ещё какую-нибудь сказочную ерунду для детей, как малышка снова ввела его в ступор:       — А я уже придумала, как назову сына от господина Ренгоку и дочь от господина Соямы.       Джун украдкой утерла рукавом слезы едва сдерживаемого смеха.       — Погоди, а почему это от Кёджуро родился бы сын, а от меня дочь? — возмутился Аказа.       Макио пытливо вгляделась в его лицо и быстро определилась:       — Сын должен быть старше!       — Ещё лучше! — едва не открыл рот бывший демон, — почему это сначала идёт ребёнок от Кёджуро и только потом от меня? Его, значит, больше любишь?       Макио ахнула, прикрыв рот ладошками. К такому коварному вопросу её детский разум, только постигающий мир взрослых, не был подготовлен.       — Вот видишь, Макио, — с улыбкой проговорила Ханна, — тебе нужно ещё многому научиться, чтобы жить в гармонии с мужем. А уж тем более с двумя такими выдающимся господами, как наши. Посмотрим, каковы будут твои успехи через год.       — Ни одной готовой икебаны, — едва слышно заметила Нацуми.       Малышка снова вздохнула, но быстро приободрилась и вернулась к своим икебанам. Девушки сделали уже по два букета с еловыми ветками и собирали по третьему. Аказа с любопытством включился в тихое обсуждение с Ханной о том, чем лучше обернуть керамические горшки с водой и камешками и стоит ли вообще это делать, когда в комнату вошёл Кёджуро, сонно моргая. Когда его взгляд отыскал Аказу, лицо прояснилось и стало ярко радостным, как утреннее солнце.       — Доброе утро! — громко поздоровался юноша и подошёл к Аказе.       Джун поспешно подвинулась, освобождая место. Устроившись рядом с возлюбленным, Кёджуро тихо коснулся его запястья под столом. Он знал, что иногда их слышно из комнаты, но проявлять личные чувства при всей семье стеснялся. Аказа усмехнулся на это и беззастенчиво поцеловал его в щеку, на миг прикрыв глаза. Он в упор отказывался упускать мгновения радости в угоду приличиям. Тем более что ближе этих людей у них не было никого.       Девушки не обратили особого внимания ни на этот жест любовной привязанности, ни на то, как порозовело лицо пламенного мечника. Джун снабдила его чаем и он вновь поблагодарил её за заботу.       После недолгого наблюдения за составлением икебан, Кёджуро начал задавать вопросы об этом деле, признав, что впервые наблюдает этот процесс. Ханна объяснила, что западная мода предлагает в зиму украшать дом еловыми ветками, а то и целыми деревьями, подчёркивая их украшениями. Посовещавшись, девушки решили украсить источники как следует в угоду модному веянию, чтобы их постоянные гости могли оценить новую праздничную атмосферу.       — Само по себе составление икебаны это старая традиция, верно? — уточнил Кёджуро и Ханна кивнула, подтвердив это.       — Я обратил внимание, что в больших домах бывают очень богатые и сложные композиции. От чего это зависит?       Ханна улыбнулась.       — Мне кажется, это слегка чванливо. Ветки и травы бесплатны для всех, в то время как живые цветы вне сезона смотрятся несколько… — женщина на миг задумалась.       — Ложно и неестественно, — легко нашёлся Аказа.       — Благодарю, господин. Именно так. На мой взгляд, композиция из материалов, доступных каждому, показывает скромность и усердие, а также бережливость. Такие качества всегда полезно демонстрировать.       Кёджуро молча обдумал услышанное и спросил:       — Может ли получиться плохая икебана?       Ханна с Аказой усмехнулись, а девочки заинтересованно подняли глаза на старшую женщину. Та вежливо улыбнулась, но промолчала. Аказа пожал плечами.       — Икебана, как и любой другой предмет искусства, лишь показывает то, что у тебя внутри. Это выражение души человека. Может ли душа быть плохой?       Аказа поднял взгляд на Кёджуро и тот вопросительно взглянул в ответ.       — Икебана может быть скромной, как душа её создателя, подобно луговым цветам, — отозвался бывший демон, касаясь своей пиалы, — пустой, как травы, или наоборот прекрасной, как изящные лотосы. Как стили дыхания пламени, — тон Аказы ничуть не изменился на последнем предложении, но Нацуми и Каору прижали ладошки к губам, смутившись от столь тонкого признания.       Кёджуро смущённо улыбнулся и опустил было глаза к чайной доске, но внезапно сложил руки в сосредоточенной позе.       — Я хотел бы пригласить сюда Сенджуро на день или два. Можно? — спросил он у Аказы.       — Что-то случилось дома? — сразу же отреагировал тот.       — Нет! Просто мы давно не виделись и я хочу показать, где живу и познакомить его со всеми, — Кёджуро смерил лицо возлюбленного быстрым взглядом, — с тобой.       Пиала замерла в пальцах бывшего демона прямо перед его лицом. Он сомкнул губы и поставил её обратно, не сделав ни глотка.       — Твой отец…?       — Конечно, будет против. Но я не брошу Сенджуро из-за этого.       Аказа одобрительно хмыкнул, продолжая рассматривать Кёджуро и словно забыв, что от него ждут ответа. Наконец он довольно улыбнулся.       — Пусть приезжает хоть навсегда, — тонкая улыбка коснулась белоснежного края пиалы, — но если решишь позвать отца, предупреди, чтобы я был готов защищаться.       Кёджуро не оценил шутку и лишь нахмурил брови. Аказа спешно и неаккуратно поставил пиалу на доску. Зелено-коричневый чай плеснул почти до края.       — Он никогда не примет меня, Кёджуро. Но тебе нельзя от него отказываться. Он твой отец. Взбодрись, мой свет. Разожги в сердце пламя, — последнюю фразу Аказа почти мурлыкнул, на что Кёджуро улыбнулся, толкая его локтем в бок.       — Я бы хотел, чтобы Сенджуро был рядом, — сказал юноша, — но отца нельзя оставлять одного. Как жаль, что нельзя разделиться. Вот что чувствуют девушки, переходя в дом мужа?       Джун и Каору переглянулись и расхохотались, не слушая замечаний Ханны, которая тоже улыбнулась от такого вопроса.       — Ох, мой господин! — отсмеявшись, заговорила Джун, — боюсь, лишь вам дано познать тоску по родной семье. Должно быть, сердце вашего младшего брата также переполнено любовью к близким?       Ханна, которая было посерьезнела в начале слов Джун, одобрительно кивнула. Ренгоку осознал, что мог задеть девушек своей фразой и вздохнул с облегчением. Ему вовсе не хотелось воскрешать в их памяти болезненные воспоминания об их родных семьях, которые предали, бросили или продали их.       — Характер Сенджуро очень мягкий. Он добрый и светлый ребёнок, — с теплотой отозвался Кёджуро.       — Скорее бы с ним познакомиться! — подхватила беседу Каору, закончившая свою икебану.       За уютными разговорами подошло и прошло время обеда. Кёджуро засобирался на вечерний поезд. Аказа отпустил его одного в ночь, холод и снег со скрипом, но отпустил, ощущая границу, которую чертили остальные члены семьи Ренгоку между им и Кёджуро.       К вечеру следующего дня юноша благополучно вернулся с братом и, когда они оба сняли верхние тёплые хаори, в окружении восторженно щебечущих девушек, Аказа едва удержал лицо.       Вот так бы это выглядело? Сын Кёджуро тоже был бы таким? С большими глазами, такими же смешными и любимыми бровками и один в один такими же золотистыми волосами? Как же нечестно… Из-за того, что Кёджуро Ренгоку связал свою судьбу с мужчиной, у него не будет детей. Вот таких. Милых, на него похожих, малышей.       Аказа быстро просчитал варианты. Можно убить отца Кёджуро и забрать его брата сюда, в Ханну. Тогда Кёджуро будет безутешен некоторое время, но потом, обласканный любовью семьи, утешится и будет счастлив.       Это плохой вариант: Сенджуро быстро вырастет, он уже почти взрослый. Подослать женщину к их отцу? Получится брат Кёджуро, а не сын… Надо придумать, откуда взять ребёнка именно от Кёджуро. Можно уговорить его сделать ребёнка с помощью какой-нибудь женщины.       Все варианты были омерзительны, под стать демонической натуре. Но последний был хотя бы не жестоким. А что, если Кёджуро согласится? Может, есть смысл хотя бы спросить? Конечно, он может отказаться прямо сейчас, но что будет, если уронить зерно этой мысли в почву его разума? Каких-то пять или десять лет уговоров и кто знает…       Пока бывший демон купался в мечтах о детях Кёджуро, тот представил ему своего брата и Аказа вынужденно переключил внимание. Он и не собирался обнимать или как-либо трогать Сенджуро, но невольно заметил, что Кёджуро держит ладонь на плече младшего. Будто готов в любой момент его защитить.       Аказа удивленно поднял брови и на всякий случай оглянулся. Не обнаружив никакой возможной опасности, он отмел лишние мысли и поздоровался.       — Здесь ты в безопасности. Можешь оставаться, сколько захочешь, — он сказал ровно точно такую же фразу, какую говорил каждой девушке, которую привёл в этот дом.       — Спасибо, Сояма-сан! — отозвался мальчик и вскоре утонул в женском внимании.       Кёджуро с Аказой смотрели на это, посмеиваясь над неловкой смущенностью Сенджуро. Джун и Каору щебетали за пятерых, расспрашивая младшего обо всем на свете.       — Дайте же ему спокойно поесть, — наконец проворчал Аказа, когда понял, что ужин затягивается.       Хоть он и сказал это тихо, девушки тут же умолкли, правда, ненадолго. Но под их перешептывание и хихиканье ужин протекал уютно и спокойно. Ханна перебросилась с Аказой несколькими фразами об управлении чайным магазином в соседнем городе, Нацуми присматривала за Макио — ей поручили уроки столового этикета, за которыми с любопытством наблюдал и их юный гость.       Для этого малышку нарядили в праздничное кимоно. В ярких тканях были и все остальные девушки. Нацуми мягко поправляла Макио, которая изо всех сил старалась произвести впечатление не то на «будущих мужей», не то на нового гостя.       Наконец Нацуми безмолвно кивнула Ханне и та улыбнулась, похвалив старания девочки. Сенджуро, втайне ожидавший, что ей позволят взять больше десертов, удивился, когда Макио свободно взяла небольшую плошку с натто, приправленными острым соусом. Сами по себе забродившие бобы пахли не особенно приятно, но с перемолотым красным перцем и имбирём они представляли собой почти что угрозу для жизни — однажды Сенджуро попробовал такие и залил слезами домашнее хаори брата.       — Макио-сан! — заволновался мальчик, — они ведь очень острые.       — Да, так и есть, — девочка даже не поняла, что её пытаются предостеречь от опасности.       Макио подцепила склизкие бобы палочками и отправила в рот. Она больше не берегла движения, повинуясь изяществу этикета и ела с удовольствием. Сенджуро улыбнулся, убедившись, что с девочкой всё хорошо.       — Макио у нас настоящая перчинка, — объяснила Каору, — Взялась повторять за старшим господином и тоже полюбила острую пищу.       — Мне тоже довелось попробовать, — кивнул Сенджуро.       Мальчик увидел, что у хозяина дома стоит точно такая же порция и в его голове мигом соединилась цепочка. Не так давно Кёджуро, вернувшись домой, затеял приготовление необычной закуски. Сенджуро переспросил, понимает ли брат, чего он хочет, но Кёджуро был твёрдо уверен в рецепте. По сути, им нужно было только сделать соус, смешав тёртый имбирь, острый перец и васаби. В итоге это был первый раз, когда юноша изменил своей традиции и вместо «Вкусно!» сказал «Остро!»       И мужественно всё съел, закидав этот пожар печеным бататом.       Могло ли так быть, что брат пытался проникнуться вкусом своего избранника? Сояма-сан съел всю порцию острого блюда, даже не увлажнив глаза. Но Макио-сан тоже спокойно съела необычное блюдо и Сенджуро успокоился.       Братья долго разговаривали после ужина и Аказа решил не вмешиваться, отмокая в горячем бассейне. Он уже думал, что Кёджуро останется на ночь в комнате, которую выделили для Сенджуро, но тот всё же вернулся и Аказа еле сдержался, чтобы не обнять его. Кёджуро сам обнял, когда они улеглись на свой футон.       — Вы с братом похожи.       — Нам часто такое говорят.       — Ты хочешь своего ребёнка?       Кёджуро лёг на бок, чтобы видеть Аказу. Тот мигом принял такую же позу, всматриваясь в пытливый огненно-золотой взгляд.       — Я хотел как-то помягче перейти к этой теме, — после недолгого молчания признал Аказа.       — Мгм, — довольная улыбка в ответ подбодрила его.       — Можно найти девушку, которая согласится…       — Мм? — улыбка Кёджуро уже не показалось Аказе такой уж мирной.       — Согласится выносить… — Аказа едва не потерял нить своих мыслей, когда понял, что это не улыбка, а оскал.       Его демонического компаса больше не существовало, но видимо осталась тень этой техники или некая интуиция, которая буквально кричала ему о том, чтобы он убрался с футона сейчас же.       — Ребёнка от тебя, — выдохнул бывший демон, беспечно откинув чувство опасности.       Поэтому он тут же был придавлен к футону молниеносно и жестоко, до боли в запястьях.       Огненный дракон на нём вовсе не собирался предаваться страсти, он собирался спалить его ко всем чертям. Любой другой стал бы вырываться или просить отпустить, но Аказа заставил себя запихнуть поглубже удовлетворение от того, насколько Кёджуро горячий рядом с ним. Дикий, несдержанный, свободный. То, что сейчас происходило, не было стилем беседы разумных людей и равноправных партнёров, но Аказа плевать на это хотел. Поэтому спокойно и покорно лежал без движения, будто подначивал Кёджуро сделать что-то ещё — что угодно.       Наконец юноша пришёл в себя, справившись с приливом чувств. Он едва заметно ослабил хватку, но его взгляд значительно смягчился.       — Ты сейчас шутишь? — на всякий случай уточнил он.       Аказа отрицательно качнул головой.       — Как ты себе это представляешь? — спросил Кёджуро.       — Ничего нового. Находим девушку, платим ей деньги или даём то, что она хочет. Ты делаешь ей ребёнка, она его вынашивает, рожает и он — наш с тобой.       Буря эмоций вновь взметнулась стеной пламени и Аказу взбешенно тряхнули, словно добычу, только чтобы он закончил свою мысль:       — Можно даже двоих.       Благодаря гибкости и скорости бывший демон смог освободить одну руку, чтобы ласково прикоснуться к своему взбешенному пламенному столпу.       — Только представь, — шепнул он, — через две или три зимы по Ханне бегают двое крохотных тебя, — Аказа невесомо пригладил большим пальцем пышную угольно-черную бровь, — двое громких бровастиков.       От нежности в его голосе ярость Кёджуро покорно улеглась и теперь он смотрел на робкую улыбку того, кто не мог сказать лишнего слова любви или нежности, но предложил столь немыслимое.       И теперь находился перед Кёджуро с таким открытым и ранимым выражением лица, которое возмещало десятки десятков признаний и слов.       И хотел его детей.       — Представь, — тихо продолжил Аказа, — у них были бы твои золотые волосы и твой прекрасный аппетит, мм? Кё…       — Так нечестно, нечестно! — вдруг отчаянно прошептал Кёджуро, упираясь лбом в его лоб, — может, я хочу шкодливых котят с пышными ресничками и дерзкими голубыми глазами? Почему ты говоришь так?       Юноша отпустил его руки и Аказа обнял его. От нарисованных возлюбленным образов его собственных детей захватило дух. Нет, — подумал он, — солнечные малыши лучше.       — Я не могу дать тебе наследников дыхания пламени, мой свет. Пусть это будет женщина. Ты ведь не оставишь меня из-за этого?       Кёджуро лёг рядом, обнимая его и с болью ответил:       — Как ты можешь?       — Что…? — растерялся Аказа.       Юноша шумно вздохнул в его висок и, кажется, собрался с мыслями.       — Как ты можешь говорить такое, предлагать мне…? Аказа. — Ренгоку собрался окончательно и посмотрел в его глаза, вновь приподнявшись над ним, — я полюбил тебя. Мужчину. Я знаю, что мы не можем иметь детей.       — Мой свет…       — Нет. Мой брат способен завести детей, так что наш род не погибнет. Наши девочки, которых ты собрал здесь — для меня как родные сестры и у них будут дети. Ты дал мне такую большую, любящую семью — чего мне ещё желать? Разве детей любят за то, что они похожи на родителей?       — Кёджуро… Это ведь всё равно совсем иное, — прошептал Аказа, путая пальцы в золотых прядях.       — И как ты это себе представляешь? Дети должны рождаться от любви — мне полюбить другого человека? Это будет девушка… — Кёджуро вдруг прижался к возлюбленному и шумно вздохнул, — и я буду касаться её с почтением и нежностью.       Юноша провел пальцами по сильному и крепкому предплечью Аказы.       — Мне нужно будет держать её в объятиях, целовать и стать с ней одним целым, — он ощутил, как тело Аказы под ним напряглось до последней мышцы, — и самое главное, что она тоже будет…       — Я понял, понял! — запросил пощады бывший демон, — Не надо, молчи.       — Она тоже будет думать, что мы с ней одно целое, — безжалостно закончил Кёджуро, поворачивая лицо отвернувшегося было Аказы к себе.       — Я просто хочу их, — едва слышно выдохнул Аказа, — теряясь в пламенном взгляде, отдаваясь на суд дракона, что жил под кожей его возлюбленного, — как мне ещё продлить тебя в вечности? Ты отказался стать демоном, не хочешь завести детей, что же мне придумать?       Кёджуро вдруг улыбнулся беспомощно. Его лицо выражало боль, непостижимую для бывшего демона. Аказа вдруг вспомнил, что он говорил, когда они встретились впервые. Жизнь ценна тем, что коротка? Философия тех, у кого нет и никогда не было ничего больше. И Аказа теперь тоже в этом лагере. Черт бы его побрал, этот лагерь прекрасного и скоротечного.       Очевидно, всё намного сложнее, чем он думал.       Аказа ощутил лёгкое, тёплое прикосновение: Кёджуро ласково гладил его живот самыми кончиками пальцев. Дыхание тут же сбилось. Кё всегда умел сбить его с толку самыми крошечными движениями. Его пламенная ки гуляла по поверхности кожи Аказы вслед за пальцами юноши.       — Ответь мне только на один вопрос, — решительно сказал Кёджуро, — ты принял лекарство для того, чтобы жить со мной или для того, чтобы умереть со мной?       Аказа резко сел на футоне, сбросив с себя его руку: невозможно разговаривать с Кёджуро на серьёзные темы, когда разум тает от удовольствия. Его возлюбленный поднялся следом. Но теперь на его лице не было и следа боли: он смотрел решительно и прямо. Аказа воспрял духом. Правильный ответ был бы «жить». Но Аказа пообещал говорить ему правду.       — И то и другое.       Пламенный взгляд смягчился и юноша кивнул. Аказа вопросительно поднял бровь.       — Я бы хотел, чтобы ты ответил «жить». — тихо, но твёрдо сказал Кёджуро, — Но я осознаю, что в тебе есть многое, чего мне никогда не понять. Мы разные. Как бы я ни хотел, чтобы ты смотрел на жизнь моими глазами, этого всё равно не будет.       Аказа согласно кивнул.       — Тогда понимаешь? Понимаешь, как отчаянно хочется, чтобы тот, кого любишь, принял твои убеждения и понял их?       — Конечно же, понимаю. Но от этого понимания мои желания никуда не исчезают.       — Тогда что мы можем с этим сделать? — кивнул юноша, словно учитель, приводящий своего ученика к ответу, на что его возлюбленный улыбнулся.       «Жить прямо сейчас» — ответил бы хороший ученик.       — Не знаю! — заявил Аказа, — научи меня, Кёджуро.       — Аказа! Но ты ведь понял! — возмущенно воскликнул юноша.       На этот раз Аказа поймал его в ловушку, толкнув обратно на футон и прижимаясь поцелуем к упрямо сжатым губам. Через несколько мгновений нежной настойчивости они приоткрылись и Аказа довольно вздохнул. Сердце его возлюбленного колотилось как бешеное!       — Тише, — прошептал Аказа, оторвавшись от любимых губ на крошечный сантиметр, — учи меня бесшумно, пока все спят, — его дыхание сбилось, когда юноша прикрыл глаза и вздохнул.       — Потом будешь говорить, что я тебя измучил, когда сам меня провоцируешь! — на тон ниже проговорил Кёджуро.       Аказа вдруг выпрямился, не спеша развязывая пояс на домашней юкате юноши. Он небрежно распахнул ее полы и обвел взглядом каждый шрам на теле Кёджуро. Наклонился и положил ладонь на солнечное сплетение. Из-под пышных ресниц его взгляд небесными осколками блеснул в полумраке комнаты.       — Взросление и смерть, — вдруг сказал он, — это красота мимолетной жизни создания, называемого человеком. Верно?       — В точности, — подтвердил Кёджуро.       — Теорию я запомнил, — прошептал демон, — но ты не показываешь мне «красоту мимолетности», так что я решил сам посмотреть на неё.       Горячие ладони юноши легли на бёдра Аказы, сминая ткань. Его взгляд пламенел уже хорошо знакомой строгостью и страстью, на красоту которых Аказа с удовольствием был согласен отвлекаться сколько угодно.       — Ты каждый день смотришь, — юноша чуть сжал пальцы, намекая, что Аказе нужно перестать ерзать, сидя на нём.       — Мне мало, я никак не насмотрюсь, — пожаловался наглец, — поэтому, Кё, хотя бы подумай о том, что я предложил?       — Ты плохой ученик, совсем меня не слушаешь, — Кёджуро поднялся и теперь смотрел на Аказу снизу вверх, — сам ответь на своё предложение: тот ли я человек, кто хотел бы зачать дитя без любви? Ответь, Аказа.       — Для такого дела хватило бы почтения и нежности, — промурлыкал бывший демон, ощущая ягодицами результат своих ерзаний по телу возлюбленного, — но остальные твои чувства я делить не готов.       Аказа обнажил клыки в довольной улыбке: он понял, что раздразнил своего пламенного дракона до крайности. Пламенная ки, вышедшая за пределы его тела, показывала состояние юноши даже лучше, чем выражение его лица. Кёджуро повёл ладони вверх по его спине, открыто глядя на то, как Аказа выгибается и мурлычет, довольный собой. Юноша мягко усмехнулся, прежде чем вынести приговор.       — Давай посмотрим, чего можно добиться одним лишь почтением и нежностью.       Бывший демон замер, распахнув глаза и осознавая, до чего договорился.       — А всё остальное? — с трепетом спросил он, пока Кёджуро спускал с его плеч домашнюю хаори, — К-Кёджуро?       Ответом ему послужила показательная демонстрация того, что лишь с почтением и нежностью зачать дитя никак бы не вышло. Сколько ни нежничай, этого было мало и вскоре Аказу уже просто трясло от аккуратных прикосновений и осторожного ритма, ускорить который Кёджуро никак не позволял, сдерживая возлюбленного в сильных объятиях.       Пришлось сначала старательно изворачиваться, а затем и просить, чтобы юноша вернул в свои движения и прикосновения хотя бы страсть. Тогда Кёджуро наконец прекратил показательные нежности и Аказа вмиг ощутил разницу, выраженную в сильной до сладостной боли хватке на запястьях, глубоких стонах и разлитом во взгляде удовольствии. Их лица были совсем рядом, а дыхания смешивались вместе со звуками наслаждения.       Но для Аказы у Кёджуро было кое-что ещё и он искренне поделился этими чувствами, сокрушая его словами любви, вшептанными в покрытую испариной кожу.       И просто добил, улыбнувшись и спросив:       — Хочешь, чтобы я сделал это с кем-то ещё?       Превосходное стратегическое мышление позволило юноше вовремя закрыть ладонью рот дернувшегося Аказы и его гневное «Нет!» было заглушено достаточно, чтобы не разбудить половину дома.       Кёджуро пришлось старательно заглушить и свой смех, уткнувшись в шею возлюбленного. Аказа побежденно закрыл лицо руками, до сих пор ощущая крошечные уколы в подрагивающих мышцах. Он приподнялся, чтобы привести их в порядок, но оказалось, что Кёджуро уже уснул прямо на нем. Аказа смог дотянуться до небольшого полотенца и кувшина с водой, когда юноша сквозь сон недовольно обхватил его руками и сжал в крепких объятиях. Бывший демон счастливо улыбнулся и зашептал, прося возлюбленного ослабить хватку. Он знал: силой делать это бесполезно, как и будить только что уснувшего Кёджуро. Юноша услышал и ослабил руки. Чуть повозившись, Аказа накинул на них одеяло и прижал к себе возлюбленного, целуя алые кончики золотых волос.       — Кёджуро, Кё, — мурлыкнул Аказа спящему, — но ты и правда не будешь грустить без детей? Может, хотя бы одного малыша? Солнечного, как его папа, мм?       Сквозь сон Кёджуро сморщил нос и Аказа уже думал, что в этот раз ему не ответят, но юноша тихо сказал:       — Долго.       — Что «долго», мой свет? — встрепенулся почти провалившийся в сон Аказа.       — Долго-долго. Долго, долго, долго… — забормотал Кёджуро, — обещай, что останешься со мной очень долго. Тогда мне никогда не будет грустно.       Аказа откинул голову на футон и судорожно вздохнул. Каждый раз, когда Кёджуро говорил нечто подобное, его переполняло. Глаза намокли.       — Я останусь с тобой, мой свет, — зашептал в ответ Аказа.       Кёджуро недовольно фыркнул, все так же не просыпаясь и Аказа поспешил исправиться:       — Долго-долго. Долго, долго, долго… Долго. И ещё дольше. И всё это время буду любить тебя. Сильно-сильно. Сильно, сильно, сильно и ещё сильнее, мой свет.       Юноша улыбнулся и уснул так крепко, что проспал до самого обеда.