Awumbuk

Когда жизнь поворачивается на сто восемьдесят градусов, от этого резкого поворота перестаёшь чувствовать себя уютно, Кейлу хочется избавиться от этого. Закрыться в квартире, забыть про всех и ждать, пока жизнь сама не вернётся на свою ровную, без каких-либо повреждений и ям, тропинку. Но он знает, что ждать — последнее, что стоит делать; в таких ситуациях надо самим разбираться, разгребать весь завал собственными руками, игнорируя боль в мышцах и дрожащие ладони. Знает это, но наученный не самым приятным опытом понимает — самостоятельно не может. Пытался — не вышло: всё стало только хуже. Наверно, просто выбрал не тот путь в силу того, что тогда он был ребёнком: пока ещё не смышлёным и не знающим, как правильно шагать по дороге, хоть и ровной, но всё равно почему то тяжёлой. Кейл не знает правильный ответ, даже спустя годы не может понять до конца, в чём суть всей проблемы, поэтому, чтобы не повторять ошибки прошлого, он сидит в довольно просторном кабинете, где всё слишком минималистично: нет ярких оттенков, только нежные, молочные; нет лишних предметов, только два кресла, журнальный столик рядом, шкаф, забитый документами, окно, прикрытое занавесками в его угоду, большой письменный стол, растение в углу и большое количество дипломов и сертификатов на стене. Часы тихо, даже слишком, отбивают секунды, показывая, что время тут не остановилось, хоть и появляется такое ощущение, ведь спустя годы место ничуть не изменилось, словно застыло в своём невыносимом потоке. Даже цветок — спатифиллум — всё так же величественно выставляет свои зелёные листья вверх, к потолку, а соцветие всё такое же кремовое, приятное на вид, как и раньше. Смотря на него, невольно понимаешь, что не зря его прозвали «Женское счастье»; Кейл, перебирая в голове правильный уход за этим цветком и видя, как красиво и гармонично он смотрится в этой комнате, понимает всю прелесть этого растения. Хенитьюз лениво откидывается на спинку кресла, поудобней усаживается, будто не чувствует нарастающее беспокойство от того, что вернулся сюда. Он вздыхает глубоко, втягивает нужный воздух после долгого рассказа, смотрит на белый потолок, освещённый не так ярко — Кейл уже давно сказал, что любит освещение потусклее. Задумывается, вспоминает дни, проведённые тут, зарывается длинными пальцами в свисающие волосы и переводит взгляд на старческое лицо напротив, изучающее его внимательно, которое своими карими глазами не пропускает каждый его вздох и выдох. Кейл помнит, как неуютно было сначала под этим взглядом, как кривил губы в неровной улыбке в ответ на чужую, слишком идеальную и профессиональную. Он помнит и понимает прошлого себя, но сейчас это уже слишком привычно. Рон Молан, психотерапевт Хенитьюза уже многие годы, как бы ни старался показывать себя с дружелюбной стороны, иногда пугает мужчину, хотя бы из знания о том, с кем тот раньше имел дело. Этот старик отлично знает, может даже лучше всех, как стоит вести себя с ним, что несказанно раздражает. Слишком много знает, слишком хорошо читает его, слишком он сам открыто ведёт себя на этих сеансах. Это бесит, но Кейл не поменяет его ни на каких других психотерапевтов или же психологов. Он не сильно в этом разбирается, но зато прекрасно понимает: с ним тяжело иметь дело, а другие навряд ли справятся. Да и нет никакого желания дублировать остальным всё своё прошлое, он попросту не любит говорить о себе; мужчина давно про себя определил, что лучше довериться этому человеку со слишком тяжелым и невыносимым взглядом, чем другим фальшивым лицам. — Есть ли ещё что-то? — Учтиво спрашивает Рон, вытягивая всё из парня поблизости. Кейл задумывается. Рассказал он за прошедшие тридцать шесть минут много: горло от этого першит с непривычки, а холодные ладони неприятно потеют, будто организм сам противится тому, чтобы мужчина о чём-то так открыто говорил. Но так надо. Все ему твердят об этом, и Хенитьюз, хоть и не любит соглашаться с другими, в глубине души понимает: они правы. — Есть у меня один постоянный посетитель, — сухо начинает, кривя бледное лицо. — Вроде Тунка зовут, я не особо запоминал имя этого глупого и крайне раздражающего человека. До этого приходил всё время со своей девушкой, они ворковали по несколько часов, что сильно бесило, однако на предыдущей неделе он пришёл один, весь зарёванный, как ребёнок, — Кейл хмурится, припоминая, что даже Раон и его младшая сестра так себя не вели. Он остановился, думая, что сравнение не очень удачное, но в голову вовремя приходят кричащие дети на улицах или в магазинах. Визг эхом проносится в ушах — мозг словно назло решил вспомнить этот детский плач — поэтому он поспешно продолжает. — Сначала я решил проигнорировать его состояние — Ганс ушёл пораньше, так что мне пришлось его обслуживать, но Тунка решил сам начать никому не нужную душераздирающую историю о том, что его кинула девушка. Я, подумав, что это его хоть как-то успокоит и заставит заткнуться, сделал ирландский кофе с виски, — Рон улыбается на это, пока мужчина отдалённо думает о том, что такого напитка у них в меню нет: алкоголь просто находится на складе на случай, если давние знакомые решат, что было бы прекрасно выпить что-то покрепче кофе. — Только это не помогло: этот придурок стал плакать ещё сильнее и называть меня «самым лучшим другом», собираясь рассказывать, наверно, всю свою жизнь. Кейл тяжело вздыхает, неприязненно вспоминает, как слишком огромное загорелое тело громко ныло весь вечер, пыталось обнять его так, что рёбра наверняка бы сломались. Тунка тот самый нелюбимый тип людей, про которых говорят: «Сила есть — ума не надо». С такими невозможно разговаривать, они совершенно не понимают, о чём им говорят, а делают они прежде, чем подумают. Хенитьюз был удивлён, как та девушка не кинула его раньше: уж слишком они нелепо вместе смотрелись. Хоть он и не общался с этой парой до расставания и всегда старался уходить от шумного двухметрового мужчины до того, как они подойдут к кассе, оставляя Ганса одного, было видно изначально, что они не продержатся долго. — Но это лишь раздражающая история, которая никак не связана с остальными. Меня просто выбесила эта ситуация. — Криво улыбаясь, заканчивает Кейл. Наверно, именно потому, что этот Тунка так сильно действовал на его нервы, он и не чувствовал боязнь, которая окутывает его рядом с высокими или внушающими фигурами. — Ты его так и не выгнал из кафе и просто оставил всё как есть? — После часового монолога о том, какая у него была прекрасная девушка и о том, как он обожает бокс, Ваш сын, Бикрос, сам вышел из кухни и после моего немого согласия вышвырнул его подальше. Молан понимающе кивает, улыбается, как всегда неестественно, и смотрит, ждёт продолжение, ожидает слова, ради которых они собрались здесь спустя год. Он не напирает, знает, что так от Кейла не вытянешь ничего, лучше подождать, пока он соберётся, понимает, что если спросит сейчас, а не через десять или, если нужно будет, больше минут, то Хенитьюз просто замолчит на весь оставшийся сеанс, перед этим неопределённо дёрнув плечом. Мужчина отворачивается от психотерапевта и впивается взглядом в спатифиллум, стоящий одиноко, но гордо. Он расслабляется на удобном нежно-зелёном кресле, убирает ногу, до этого по-деловому находящаяся на другой, позволяет себе, противореча всем правилам этикета, растечься, чувствуя сквозь обувь приятный на ощупь ворс ковра. В этот момент Хенитьюз выглядит странно: особенно его глаза: он смотрит на цветок, но будто сквозь него, куда-то вдаль, словно его мысли очень далеко. Кейл не знает сколько времени прошло, он всегда после долгих разговоров, когда говорит только о себе, добавляя свои эмоции на тот момент, чувствует себя ужасно. Легче скрывать свои чувства, чем делиться ими. Ему хочется выпить чай или кофе, но он молчит, знает, что администрация за дверью нальёт именно ненавистный кислый чай, почему-то игнорируя обычный зелёный, который у них есть. Конечно, он может попросить переделать, но сил после этого сеанса не останется: Хенитьюз просто примет бумажный стаканчик, мысленно кривясь и ругая привычку девушки за стойкой. Он будет слабыми, маленькими глотками пить лимонный чай, про себя подмечая, что вкус уже по-своему стал привычным и что он помогает собраться после долгого приема, который заставляет чувствовать себя неуютно из-за возникших открытий или новых вопросов, про которые он и не догадывался раньше. — Что будете делать с новыми знакомыми? — Спрашивает Молан после затянувшегося молчания, когда понимает, что пора, можно начинать направлять диалог в нужное русло. Кейл отрывается от цветка, который хотелось привычно потереть подушечками пальцев по поверхности, чтобы почувствовать шершавость, и оглядывает идеально одетого мужчину в преклонном возрасте рядом. Он смотрит на хорошо уложенные тёмные волосы, которые уже давно затронула седина, на густые брови, на дружелюбное лицо и возвращается к прежнему положению: садится прямо, закидывает ногу на ногу, не касаясь чужих туфель, и постукивает пальцем по мягкой обивке кресла, готовясь ответить. — Не знаю, — задумывается над вопросом, размышляя, как лучше ответить. — Раона я точно выгнать не смогу — этот ребёнок успел привязаться к выпечке Бикроса. Думаю, это лучше, чем гулять по улицам, грозясь встретить непонятно кого, — Хенитьюз заставляет себя улыбнуться, понимая, что малыша он бы и с силой вытолкнуть за порог не смог. Раон как Он с Хонгом: их тоже покормили один раз, и они сразу решили, что кафе — второй дом, где можно отдохнуть, поесть, позволить себя погладить и помыть. — А остальные? — Обычные посетители: пусть делают, что хотят, — отмахивается, как от назойливых мух, кружащих и жужжащих вокруг. — По твоей истории кажется, что думаешь ты совсем по-другому. Хенитьюз замирает на пару секунд, разрушает зрительный контакт и начинает тихо посмеиваться. Он прикрывает рот ладонью, успокаивается от этого жеста, вздыхает чему-то своему и отвечает: — Знаете… — запинается, пытаясь сформулировать свои внутренние ощущения в предложение. Это всегда давалось ему слишком тяжело. — После знакомства с Локом и Розалин мне захотелось на следующий день открыть кафе самостоятельно… — Мужчина тупит взгляд и выглядит так, словно сказал глупость, которую и сам не понимает. — Впрочем, забудьте. Всё это очень странно и непонятно, — он как всегда невольно уклоняется от темы. Легче сделать так, чем объяснить сказаное. Рон качает головой, откладывает осторожно блокнот с ручкой — Кейл не уверен, писал ли тот хоть что-то — корпусом ближе продвигается и открывает уверено сухие губы, ровным тоном произнося: — Кейл, я думал, что одной из причин открытия собственного кафе было твоё желание побороть боязнь людей, — мужчина смотрит на Молана недовольным взглядом, приподнимает бровь упрямо, из-за чего тот с улыбкой сразу исправляется: — Неприязнь к людям. — Разве это было сделано не для того, чтобы удовлетворить моего отца и чтобы он с Виолан перестали так волноваться? — В любом случае, думаю, тебе стоит перестать так сильно противиться резкому приходу посетителей. Рассматривай это, как способ получить хорошую прибыль, — Рон садится ровно, отстраняясь, оставаясь довольным. Знает, что вопрос был задан для защиты, что Кейл так не думает на самом деле, упрямится как всегда, давая нужные ответы скрытно, произнося их другими словами. Потом он, конечно, заставит его произнести это вслух, добьётся осознания своих и чужих действий, но не сейчас. — У меня нет проблем с прибылью, пока отец занимается вопросами, связанными с деньгами. Всё же хорошо, когда твоя семья богата. Но всё-таки, разве моё эмоциональное спокойствие не важнее всего этого? После некоторых событий оно стало для меня важным, разве это не так? Рон смотрит пристально, пытаясь определить: обманывает ли его клиент таким образом самого себя или хочет убедить его в верности этого предположения. — Это важно, определённо, но мы с тобой давно уже поняли, что без лёгкой дисгармонии сложно будет со всем справиться. А она в последнее время присутствует. Молан ждёт еле заметного недовольного кивка Кейла и, увидев его, задаёт следующий вопрос, относящийся уже к другой, но не менее значимой теме: — Ты продолжаешь пить таблетки? — Рецепт не выдают, думаю сменить врача или воспользоваться связями отца, — Кейл нехотя отвечает, предугадывая возможные слова. — Кейл, ты слишком зависим от препаратов, не стоит на них так надеяться. — Не волнуйтесь, доктор, я не превышаю дозу. К тому же без них я не могу нормально сосредотачиваться, вы же знаете. Эти пилюли помогают мне сохранять спокойствие и не терять своей… Безопасности, так сказать. — И всё же я настоятельно рекомендую постепенно понижать дозу и прекратить их приём, ты слишком затянул с этим, — Молан скрывает свой вздох, снова повторяя одни и те же слова. Кейл каждый раз умудряется без его присмотра взять рецепт и пить препараты. Зависимости нет, что радует. Есть только упёртость и нежелание самостоятельно бороться со своими страхами. Хенитьюз неопределённо пожимает плечами, вновь откидываясь на спинку. Он вслушивается в тишину, думая, что после разговора всё же стало полегче. Рон напомнил о старом, но сказал вслух то, о чём он не хотел думать. Указал на это напрямую, помог дальше развивать застрявшие под коркой мозга мысли и не дал им застрять там. — Как проходят твои отношения с родителями? — Всё так же, — Кейл прикрывает глаза. — Отец продолжает ради приличия звать меня на ужин, а Виолан старается казаться матерью. Басен учится прилежно, Лили в этом году в среднюю школу поступает: родители очень гордятся ими. Я, думаю, тоже, — под конец он приподнимает уголки губ, вспоминая, как Лили осторожно, с каждым словом всё сильнее становясь радостней, говорила о том, что она пойдёт в ту же школу, что и он. Она казалась очень счастливой, улыбалась под конец задорно, пока он осторожно гладил её по голове, была такой яркой, словно добилась своей главной цели в жизни. — Часто вы проводите вместе ужины? — Прошлый раз собирались где-то месяц назад, отец сейчас опять в работе погряз. Хотя мне Басен звонил недавно, говорил, что ждёт, когда я приеду навестить их. — Это хорошо, что ваши отношения постепенно налаживаются. — Вы так думаете? — Конечно. Ты ведь знаешь, с чего всё началось. Сейчас ты можешь думать, что это не так, но даже редкие ужины — уже прогресс, — Рон кивает удовлетворённо. — Ты также можешь думать, что это маловажно, но отношения с семьёй стоит развивать дальше. Это лучший вариант, какой ты можешь придумать. Кейл наклоняет голову набок, вслушиваясь в эти слова, а потом усмехается, соглашаясь.