Awumbuk

Хорошие отношения с семьёй — это всегда тяжело. Кейл давно понял это. Это очень манящее и не редко недосягаемое желание многих, потому что противоположность хороших взаимоотношений оставляет свой неизгладимый опечаток боли и травмы душевной. Неспособность родителей справиться со своими обязанностями воспринимается детьми с обидой, непониманием, а родители видят в этом проявление невнимания, неблагодарности и начинают отторгать своих детей, словно они собаки, которых не надрессировали должным образом, и теперь не нужны. Зачем хозяину животное, которое лает и не слушается тебя? Рон говорил, что это как поместить в одну комнату людей, живущих в разные периоды времени, и следить за их разговором. Между ними огромная пропасть в виде времени, отчего диалог будет бесполезным, будто общались с бетонной стеной: никто из них не будет принимать доводы другого всерьёз. Ведь человек более позднего времени будет считать, что он умнее, а человек раннего периода лишь покрутит пальцем у виска, скажет, что он сумасшедший, и пожелает уйти поскорее, лишь бы заняться своими делами, от которых его нагло оторвали. Для полного понимания друг друга придётся разобраться в ситуации и поставить себя на чужое место. Идти на уступки — единственный выход. Но не каждый готов ломать бетонную стену. Не потому, что люди неспособны сделать это, а потому, что им неохота тратить время и нервы для решения этой проблемы. Также с семейной жизнью. «Для понимания это тяжело, — говорил Рон, — но как только это укладывается в голове — меняется всё вокруг. Семья — очень важная часть жизни, а если всё будет продолжаться по-прежнему, то ты многое потеряешь». Кейл хорошо запомнил эти слова. Он не может утверждать, что его отец удачно сыграл свою роль. Хенитьюз-старший слишком поздно спохватился, вспомнил о забытом мальчике тогда, когда тот уже не нуждался в тёплых объятиях родителя. Но Дерус пытается наладить отношения, которые давно покрылись глубокими трещинами обид от игнорирования. На свой манер, неловко и довольно плохо, но пытается. И Кейл, сначала отвергавший такое резкое тепло и внимание в свою сторону, вспоминая слова Рона, старается принять его. Так же как и отец: неловко и будто перешагивая через себя. Начинает приходить на совместные ужины, временами беседует с ним, отвечает на волнующие отца вопросы. И вроде отношения налаживаются, но внутренний, всеми кинутый когда-то ребёнок, до сих пор плачет где-то в груди, и мужчина не может не учитывать его слёзы. И сейчас Кейл, держа в руках новый телефон, слушает детские возгласы внутри себя, мысленно обьясняет ему непонятные действия собственного отца и в целом борется с самим собой. Он упирается взглядом в окно, высматривает растения, листья, цветы на подоконнике и на улице, щурит заслезившиеся глаза из-за яркого солнца и моргает несколько раз, когда уже тяжело терпеть тёплые лучи. Сухо названный номер «Отец» светит на экране, всячески старается привлечь к себе внимание, и Кейл, раздражаясь от собственной заминки, быстро нажимает на вызов. Нужно же перестать убегать от детских обид, верно? Наверно, это затянулось дольше нужного времени. Мужчина ставит на громкую связь и, вслушиваясь в гудки, откидывается на спинку излюбленного кресла. — Кейл, — немного удивлённый, но старающийся скрыть это голос звучит из динамиков. — Что-то случилось? Кейл усмехается с реакции отца, оглядывает быстро меняющиеся секунды вызова на экране и прикрывает глаза. Хенитьюза-старшего можно понять: его неблагодарный сын звонит так редко, что можно пересчитать по пальцам каждый случай. Наверно, Дерус до сих пор живёт в прошлом, когда у старшего сына была слишком бурная жизнь и когда можно было сразу готовиться к неприятной новости, замечая его номер на экране. Только нынешний Кейл слишком уставший, чтобы влипать в неприятности и ждать, когда отец посмотрит на него и позовёт по имени. — Ничего не произошло, — его хриплый и спокойный голос немного успокаивает мужчину на том конце трубки, но не утоляет проснувшийся интерес. — Мне Басен недавно звонил, звал к вам, и я подумал, что стоит встретиться, — переходит сразу к делу, стараясь не тянуть с этим. Он и так много времени потратил, собираясь с силами на один звонок, который, Кейл уверен, много времени не займёт. — Это отличная идея, — отец оживает, его тон становится теплее. — Мы давно не собирались все вместе, Лили очень скучает по тебе, уверен, она обрадуется этому. Виолан тоже, — добавляет он торопливо. Секунду замявшись, он произносит: — В последнее время я заработался, поэтому было бы хорошо провести вечер всей семьёй. — Тогда я завтра приеду к вам. — Конечно. Мы всегда рады видеть тебя, Кейл, ты же знаешь, — Дерус делает особый акцент на слове «всегда», словно стараясь убедить, что не стоит этого забывать. — До встречи, мы будем ждать тебя. Кейл едва заметно улыбается и кивает в пустоту, осознавая, что собеседник не увидит его. Он отвечает немного скомкано и быстро, с неловкостью, что часто происходит в их разговорах: — Конечно. До завтра. Услышав несколько коротких гудков, говорящих о том, что отец как всегда первым повесил трубку, Кейл открыл глаза и уставился на выключившийся телефон. В груди появляется странное чувство: внутри маленький ребёнок затихает, будто он и не кричал недавно, оставляя за собой непонятное удовлетворение. Исход этого разговора был понятен, но только сейчас мысли успокаиваются и ускользают, отдавая место приятной тишине. Где-то вдалеке, на улице, проезжает машина с громко включённой музыкой, разрезающей тишину комнаты, слышны крики и завывания весёлой компании в такт популярной песни, однако всё заканчивается быстро. С лёгким скрипом колёс автомобиль уезжает, оставляя эхо, и Кейл возвращается в реальный мир, в котором солнечные лучи скользят по белому потолку и деревянному полу, играясь и путаясь между собой в ворсах мягкого ковра, а спокойствие, накрывшее его минутами ранее, уходит.

***

Наверно, иметь своё кафе — это отлично. Кейлу всегда нравилось, что он может приходить в любое время, когда наскучит дома, и лишь изредка, когда Ганс не может работать, появляться там не по своему желанию. Не надо вставать рано, чтобы ехать в офис, где полно рабочих, задающих кучу ненужных и раздражающих вопросов, где каждый трудится на износ больше 9 часов, лишь бы получить хорошую премию. Если бы Кейл не отказался от предложения отца, всё было бы именно так. Альберу, как наглядный пример, прекрасно показывает всю тяжесть мира, в котором Хенитьюз, не будь он таким неблагодарным сыном, должен был крутиться с самого детства. Сейчас конец июня, и в последнее время на улице становится более оживлённо, чем раньше. Начавшиеся каникулы привлекают уставшую от учёбы молодёжь, которая с улыбками и с упоением сейчас гуляет по улочкам, подставляя лицо под лучи яркого летнего солнца. Наблюдая за этой толпой, желание делать что-либо уменьшается: как бы укромно не было спрятано его кафе, летом всегда найдутся люди, помимо близ живущих, которые заходят в это место. Иногда Кейлу кажется, что зря он позволил Литане так украсить вход: цветы привлекают внимание сильно. По этой причине редкие прохожие желают либо сфоткаться на фоне, либо зайти из любопытства, а некоторые путают кафе с цветочным магазином, что даже неплохо: люди имеют тенденцию не заходить в такие места просто так. Конечно, руку приложила к этому не только великолепный дизайнер, мужчина сам сказал, что желал бы видеть побольше цветов в помещении, а у входа самостоятельно положил несколько горшков позже. Только в тот момент он не подумал о любопытности обывателей, которых привлекает что-то необычное в привычном для них угрюмом городе. После недолгой дороги, Кейл позволяет себе только в самом кафе тихо выдохнуть, едва приятная прохлада помещения окутывает его. Взгляд сразу цепляется за посетителей, которые предпочли сидеть в углу, вдали от входной двери, и за Чхве Хана у стойки, о чём-то беседующим с работающим Гансом. Они отвлекаются, одновременно здороваются с улыбками на лицах и ждут, когда хозяин заведения неторопливо подойдёт к стойке. — Босс, я думал, что вы не выйдете на улицу в такую жару, — немного удивлённо спрашивает Ганс, оглядывая не по погоде одетого босса: смотря на закрытую рубашку и брюки, становится жарче от искреннего сочувствия в выборе одежды. — Не хотелось сидеть дома, — уклоняется от прямого ответа Кейл, хоть и понимает, что ответа и не требовали вовсе. Ганс привык к тому, что он не распространяется о своей жизни вне работы. В мыслях всплывает утренний диалог, после которого в привычной квартире стало неуютно находиться. Почему-то после разговоров с родственниками Кейл начинает чувствовать необъяснимую одинокость, которая мешает ему сидеть на одном месте, привычно развалившись на мягкой поверхности, и заставляет сбегать в кафе: тут спокойней — он давно это заметил — и привычней, сравнимо с погружением в океан, где толстый слой воды ограждает тебя от суматохи и шума на поверхности, пока тут, внизу, тишина окружает тебя вместе с неторопливым течением времени. Желая сесть за стойку, Кейл обходит Чхве Хана, однако натыкается на его неотрывный взгляд, говорящий сам за себя. Не целенаправлено, можно сказать, Хенитьюз даже пытался это игнорировать, но он и раньше подметил, что глаза Хана довольно выразительны. В них можно прочитать больше эмоций, чем в голосе или на лице парня, поэтому Кейл всегда начинает нервничать, когда этот взгляд встречается с ним. В такие моменты кажется, что Чхве Хан может потопить его своими эмоциями. Сейчас он смотрит неуверенно, явно пытаясь решиться на что-то. В чёрных глазах виден лихорадочный блеск, показывающий его решительность в самом неозвученном решении, но что-то мешает ему быть до конца откровенным — как будто Чхве Хан собирается бросить гранату на Кейла, и он уверен, что так и будет. — Чхве Хан? — Кейл толкает его на озвучивание своих мыслей. Как бы не хотелось слушать то, что может быть произнесено, но видеть этот взгляд слишком напрягает его, чтобы игнорировать. Чхве Хан дёргается еле заметно, окликается на своё имя, и теперь в его глазах видна стопроцентная уверенность, без ноток внутренней борьбы. — Кейл-ним, я бы хотел попросить Вас принять к себе на работу. Он сказал это на одном дыхании, кидая гранату с выдернутой чекой прямо на хозяина кафе, даже не крикнув предварительно киношное «Граната!». Кейл застывает на месте, так и не садясь на стул, и нервно усмехается от неожиданной просьбы. Он привык к малому количеству рабочих — не то, чтобы он не хотел больше тратиться на зарплаты, просто не видел смысла в большом коллективе. Однако такой необычной просьбы он не ожидал. — Босс, соглашайтесь, это же великолепная идея, — Ганс подключается сразу, словно только и ждал этих слов, загорается, как светодиодная лампочка, вытягивается и через стойку хватает Чхве Хана за плечи, возбужденно потряхивая его. — Уже довольно долгое время я единственный бариста в этом кафе, и Вы сами раздражаетесь, когда Вам приходиться выходить на работу, когда я не могу. А так будет Чхве Хан, который сможет меня заменить. Я готов полностью взять его под своё крыло и научу всему, чему научили меня Вы! Слушая нескончаемый лепет Ганса, Кейл раздражённо окидывает его взглядом. Было сразу понятно, что Харит вцепиться в эту идею: он слишком общительный, а одному находиться за стойкой сильно утруждает, заставляя выть его одиноким волком. У него уже были помощники, но со временем увольнялись по разным причинам, и, судя по загоревшим глазам бариста, на этот раз он верит, что парень задержится дольше обычного. Хенитьюз не особо верит в это, он скорее считает, что Чхве Хан решил пойти на подработку, пока каникулы идут, что не мешает его учёбе, но утверждать это не может. — Я уверяю Вас, Кейл-ним, что от меня много проблем не будет, я уже имел опыт работы, — мягко убирая руки Харита со своих плеч, Хан отходит подальше от стойки. — К тому же, я довольно быстро обучаюсь. Кейл смотрит внимательно на Чхве Хана, словно впервые увидел его, оставляет без внимания молящий, чуть ли не искры пускающий в его сторону, взгляд Ганса сбоку и, наконец, глубоко вздыхает, и всё же соглашается: — Хорошо, можешь завтра прийти с документами, я ради формальности посмотрю их, и мы обсудим детали. Всё равно летом будет больше посетителей — дополнительные руки понадобятся. Чхве Хан благодарно улыбается и уже собирается подойти, чтобы от радости схватить его руки, но останавливает себя и лишь уверяет, что не подведёт. Он привык к работе: его семья, побежав за своей мечтой и переехав в Лондон, столкнулась с дискриминацией к иностранцам, отчего было тяжело жить в свою угоду; проблемы с бюджетом принуждали родителей работать сверхурочно, чтобы заработать больше денег, оставляя рёбенка дома одного — учиться самостоятельно выживать и заботиться об уставших предках. Они хотели, чтобы их единственный сын не познал нищету, старались всячески радовать его подарками, даже если им было тяжело. Хан был благодарен им за это, как бы трудно и одиноко не было, и в подростковом возрасте часто подрабатывал в разных местах, лишь бы немного помочь любящим родителям, которым пришлось столкнуться с реальностью. Чхве Хан ради этого забросил на время свои любимые тренировки по фехтованию, утопая в работе и в усердной учёбе, желая получить стипендию в университете, — только бы облегчить участь родителей, на которых лежала часть заботы о нём. Хан не был зол или расстроен из-за легкомысленности предков, в его голове не пропускалось ни одной рассерженной мысли о нерациональном переезде в один конец. Он знал, что родители поняли свою ошибку, что они раскаиваются в своём поступке — всё же, оставшись они в Инчхоне, у его семьи не было бы таких проблем. Парень хорошо помнит поглаживания матери по голове и её нежные, но с ноткой усталости и раскаивания в голосе, слова: «у нас всё хорошо, не волнуйся и отдохни немного». Вспоминая это, Чхве Хан просто не может злиться. И сейчас он только радуется, что с ними всё в порядке, а финансовые трудности пропали, словно и не было тех лет. — Спасибо Вам, Кейл-ним, — прервав размышления, граничащее с трудными воспоминаниями, искренне благодарит Чхве Хан. Кейл замирает от таких слов, полностью пропитанных признательностью. Он не уверен, что должен получать такие благодарности от простого согласия в небольшой просьбе: всё же, учитывая нынешнее положение, было бы неразумно отказываться от лишней рабочей силы, но Хан смотрит на него так искренне и тепло, что ему не остаётся ничего, кроме как неловко кивнуть.