Выше статуса

— Ты чего как трактором перееханная? — Влад забрал у Полины кружку с кофе, сделал из неё глоток и поморщился, — капец, какой крепкий! Ещё и почти холодный! — Она такой любит. — Она? Блондинка с перчинкой? Значит, она снова была здесь. — Да. Была. И мы переспали. — Ну ни хрена себе! А чего ж ты тогда такая? Не понравилось? Женщины не твоё? Или ты интерес теперь потеряла? — Влад дурачился, закидывая сестру вопросами, решив обратить ситуацию в шутку. — Да ты издеваешься! Она такая… И берёт и отдаётся вся, без остатка. Так, словно, кроме тебя для неё никого на свете не существует. Это было ни с чем не сравнимо. Я улетала с ней… Но сейчас мне почему-то хочется сдохнуть! Полина сжала пальцы в кулаки и изо всех сил ударила ими по столу. Влад подскочил к сестре, схватил её за руки, опасаясь очередного удара. Полина уткнулась ему в плечо — ей хотелось слезами выплеснуть из себя ту боль, что раздуваясь воздушным шаром, распирала грудную клетку. — Полинка, сестрёнка моя любимая, ну ты чего… — Влад гладил её по волосам, по спине, по дрожащим рукам, сам с трудом сдерживая эмоции. — Она сказала тебе что-то… да? — Сказала? Да. Быстровой всё-таки пришлось позвонить. На следующий же день после пьяного, как казалось Полине — «бреда», её классного руководителя в ночном клубе. Оргкомитет конференции прислал письмо на электронку, где, проинформировав о возможном международном (через систему веб- конференции) характере предстоящего мероприятия, предложил срочно представить тезисы доклада на английском языке. С переводом у Полины проблем не было, но вот объем требовался не более двух страниц, а Полина - как ни старалась - никак не могла сократить текст — всё казалось важным. Промучившись до вечера, она решилась набрать её номер. POV. Виктория. Вот стоило вовремя уезжать с работы, чтобы уже полчаса торчать в пробке в самом центре города в таком плотном потоке, что даже возможность свернуть в какой-нибудь двор и, бросив там машину, отправиться домой пешком, отсутствовала. Но и находиться на рабочем месте тоже было невыносимо. Исполосованная в лохмотья спина жутко горела. Обработать её самой не получалось. Обратиться в больницу, по понятным причинам, я не могла. Слишком уж очевидный характер носили раны. При одном взгляде на них, возлагая обязанность на медработника сообщить в полицию. Объяснение — случайно упала на кошку — здесь не пройдёт. Такие раны в совокупности со следами наручников на запястьях и с моим статусом, который пришлось бы озвучить при заполнении строки о месте работы - это статья УК РФ совсем не частного обвинения (*) Единственной одеждой, которую длительное время могла выдержать моя многострадальная спина, оказалась блузка из натурального шелка. Но и она таила скрытую опасность в виде возможности пропитаться кровью в случае плотного соприкосновения с толком необработанными ранами. Приходилось сидеть на кресле с идеально ровной спиной — как на табурете — не позволяя себе даже откинуться на спинку. И снова вознесла хвалу Санычу за позволяющие держать спину мышцы. Мысли тоже не желали концентрироваться в профессиональной сфере, упорно возвращаясь в ту ночь, когда я позволила этой девчонке сделать с собой то, что до этого не позволяла никому. Подчинилась абсолютно, и как бы ни было тяжело признать — от этого жесточайшего, граничащего с изнасилованием, доминирования получила удовольствие. А после, отогнав машину от её подъезда, дождалась, когда она выйдет. И без того высокий с рождения, а в молодости ещё и неоднократно тренированный селфхармом болевой порог позволил не выпустить из себя ни звука, ни извиваясь под стеком, ни со страпоном внутри, который она, специально не используя лубрикант, вдалбливала практически на сухую, лишь в конце соизволив, зная как действуют на мой клитор её пальцы, взорвать мое тело, невзирая на разрывающую его боль, неконтролируемым оргазмом. Безошибочно определив её цель, я поехала потом — не за ней, опасаясь быть обнаруженной. Но в том же направлении, еле различая ночную дорогу сквозь льющиеся потоком слезы, которые от боли, достигшей всё-таки своего порога, уже невозможно было удержать. Вообще-то это была коса, глубоко выступающая в море. Но местные прозвали её утесом самоубийц. По мне — так здесь слишком шикарно, чтоб отправляться в последний путь. Она поехала туда. А я направилась за ней. Но по другой дороге. По той, что вела по самому краю утеса, отделенная от пропасти лишь редким кустарником. Совсем старой, чудом сохранившейся со времен «лагерного» прошлого, известной лишь единицам, таким как я, которых посвятили в её тайну корифеи тюремного дела, ещё в самом начале моей службы в УИНе покинувшие нашу грешную землю. Въезд на неё преграждала искусственная насыпь из гравия и песка, тоже давно поросшая стланником, но я легко преодолела препятствие на своем внедорожнике. Прошла по узкой тропинке, надежно скрытая от той, что смотрела вниз, в темноту моря, замерев на самом краю. Фактически нас разделяли какие-то несколько метров. Но скала в этой части была разрушена, и физически я ничего не успела бы сделать. А она отошла на несколько шагов назад. Закинула голову вверх, несколько секунд наблюдая за мерцанием похожего на звезду пролетающего самолёта. Сделала ещё шаг назад, перевела взгляд на край утеса, оценивая расстояние. И я поняла зачем. «Только человек сопротивляется направлению гравитации. Ему постоянно хочется падать. Вверх». Ей нужен был разбег. Чтобы хотя бы на долю секунды, но — вверх. И она уже подалась вперед, отрывая ногу. И тогда я выкрикнула эти слова которые могли бы… единственные — должны были! её остановить. — Нет! Я люблю тебя! Она остановилась и обернулась. Но осенняя темень накрыла скалы, и она не могла видеть меня. И снова она повернулась, полная решимости. И вновь услышала мой голос, смешанный с бризом: — Нет. Люблю тебя. Я видела, как она до боли в глазах вглядывалась в темноту в тщетных попытках различить источник звука. Но ничего. Ни тени ни силуэта. Разрушенная часть скалы сделала из меня невидимку. — Нет. Я люблю тебя. Если ты сделаешь этот шаг — я пойду за тобой, — эти слова она не услышала, их можно было разобрать только лишь по движению моих губ. Но она остановилась. И вернулась к байку. А я дождалась, пока она уедет. И потом сама долго сидела на краю и смотрела вниз на откатывающий темноту воды начинающийся отлив, постепенно обнажающий огромные острые валуны, не оставляющие прыгунам никаких шансов. А после падала спиной в мохнатые лапы кедрового стланика и с яростью вжималась в них, чувствуя как иголки даже через плотную ткань впиваются в свежие раны, пока ткань худи, пропитавшись кровью, не прилипла к ним, и в глазах не начало темнеть от боли. А из груди не вырвался крик смертельно раненого зверя. Это не любовь. Так не любят. Так разрушают. Болезненная страсть на грани помутнения рассудка, которая заставляет нас не доверять, разрушая друг друга. Кто-то должен это прекратить. Я старше, значит я должна… Вздрагиваю. Сзади раздаются истошные вопли клаксонов нетерпеливых автолюбителей — пока я под соответствующий плейлист (с наименованием «когда приходит белый пушистый зверь», конечно же) терзала душу воспоминаниями, пробка перед светофором успела рассосаться, и я своим внедорожником тормозила жаждущий тихого семейного вечера поток. Я, извиняясь, моргнула аварийками, торопливо нажала на газ, перед этим успев перевести на громкую связь телефонный вызов абонента «Малышка». Её голос дрожит. Она постоянно сбивается в попытке объяснить что-то про письмо организаторов конференции. Моя влюбленная малышка… Я была так резка и холодна с ней всё это время. Так отдалилась от неё. А она наверняка решила, что это из-за её неудавшейся попытки меня соблазнить. Впрочем, очень даже удавшейся — моё тело выдало абсолютно недвусмысленную реакцию. И в своих последующих словах она была права — я хотела с ней секса также сильно, как и она, с одной лишь разницей — ею движет безграничная любовь ко мне, пусть даже это быстропролетающие подростковые чувства, а мной? Что движет мной? То же, что и всегда. Желание пополнить коллекцию новым объектом. А в случае с ней — ещё и льстящее самолюбию немолодой женщины предложение обладать юным изящным телом. Она продолжает попытки объяснить, просится приехать ко мне на работу. Бросив взгляд на светящийся гирляндами огней супермаркет, понимаю, что нахожусь рядом с её домом и, прервав сумбурный лепет, задаю вопрос: — Ты дома? — и, услышав положительный ответ, командую: — Через пять минут открывай дверь. Я рядом. Мои слова восприняты буквально. Потому что, когда я поленившись ждать мечущегося между этажами как маршрутки в часы пик лифта, перепрыгивая через ступеньку, без труда забегаю на пятый этаж, она ждёт меня у открытой двери, придерживая её босой ногой, в своих коротеньких домашних шортиках. — Виктория Викторовна, — тут же начинает виноватым голосом, — простите меня, я опять без вас не могу ничего! Приехать вот заставила… Дымчатые глазки начинают блестеть. Пресекая их попытку превращения в две тучки, готовые разразиться слезами, вталкиваю её в прихожую и легким поцелуем касаюсь кончика носа. — Всё в порядке, малышка. Я сегодня вовремя с работы. В пробках зависла просто… Показывай, что за хрень тебе прислали. Сейчас всё решим! Пока я нещадно удаляю мышкой фразы в подобранных ею тезисах, заталкивая в двухстраничное пространство результат полета нашего совместного юридического творчества по мотивам закона о банкротстве, Полина щебечет без умолку, развлекая меня последними школьными сплетнями и новостями личной жизни своего старшего брата, намертво прилепив ему брошенное невзначай прозвище «Блудный». И почему эта малышка так необъяснимо позитивно влияет на меня?! Мы справляемся — я со своей частью работы, в шутку охарактеризовав полученный результат «подлежащим исключению из конкурсной массы должника имуществом», она со своей — пару раз заглянув в русско-английский юридический словарь, накидывает перевод. Электронное письмо улетело, через несколько минут осчастливив нас отметкой о его прочтении. Полина с благодарностью и восторгом смотрит на меня, не хочет отпускать. Я и сама не горю желанием уходить, боясь в пустоте своей квартиры снова разодрать душу в клочья воспоминаниями. Яська, обидевшись, уже вторую неделю жила у отца, не желая, на радость неожиданно явившейся из ЦРС бабки, разговаривать даже по телефону. Но сейчас её обида мне в помощь — дома можно ходить без одежды, чтоб не тревожить раны. Раны… Спина начинает ныть. И даже мои тренированные мышцы уже с трудом выдерживают напряжение. Откинуться на спинку нельзя, но я стараюсь расслаблять их, попеременно облокачиваясь то на правую, то на левую руку, то подперев руками подбородок, наклоняясь вперед, устраиваю локти на коленях. — А давайте выпьем! — вдруг предлагает Полина. Выпить и правда хотелось, уже который день, но: — Малышка, ты же знаешь — я за рулём. — Я могла бы вызвать вам такси. Или вы можете остаться… — Но завтра рабочий день, и, - я бросила взгляд на часы, — твои родители и Блудный, они, наверно, скоро придут. Я думаю, они не обрадуются, обнаружив нас за распитием спиртного. — Я одна сегодня. Родители в отдаленном поселке. Их вызвали — сложный случай. А туда только морем или на вертолете добраться можно. Единственный оборудованный вертолет санавиации, на котором пациента можно было бы доставить в город, в ремонте, вот они там пока, ждут. А брат вообще теперь у своей девушки почти все время проводит — я вам говорила — она одной из наших школьных англичанок оказалась, самую тихую и скромную наш Блудный выбрал. Так что, можете смело оставаться у меня. Мне показалось, вас дома тоже никто не ждёт… Я у брата в комнате переночую, а вам у себя постелю. Завтра разбужу вас по-раньше, чтобы вы успели домой заехать переодеться. Полина говорила быстро, не давая мне и рта раскрыть для возражения. — Немного шампанского. Совсем чуть-чуть? Розовое… — Санто Стефано? — усмехнулась я. — Неее, — поняла она мое ехидство, — его я пью только с одноклами! Или в коктейлях! Для вас у меня есть другое… вам понравится… наливать? — А давай! — соглашаюсь, — За наш успех на предстоящей конференции! За победу! Полина, опасаясь, что я могу передумать, молнией метнулась на кухню, и невероятным образом умудрилась притащить всё сразу — и бутылку с напитком, и вазу с фруктами, и банку маслин, и коробочку с порционными кусочками пармезана и орешками. Пока я устраивала на журнальном столике натюрморт, она, ещё раз сбегав на кухню, вернулась с двумя фужерами. Я, недоверчиво оглядев незнакомую мне бутылку, углубилась в изучение этикетки, которое мне абсолютно не помогло, поскольку знаниями итальянского языка я не обладала. Единственное, что удалось понять — игристое было полусладким, отчего я непроизвольно скривилась. — Вы, как и многие сейчас, наверно предпочитаете брют, — заметила Полина выражение моего лица, — но попробуйте — это не классика французского шампанского, но оно — розовое игристое — его привозят нам знакомые из Италии — правда классное! Девушка ловко открыла бутылку и, чуть наклонив бокалы, чтобы не было пены, разлила напиток, который и впрямь оказался достойным. Нам хватило меньше часа, чтобы покончить с первой бутылкой, и на её месте тут же появилась вторая. Стрелки часов приближались к полуночи, но внимания на них никто не обращал. Моя спина с благодарностью воспринимала обезболивающее действие алкоголя, предоставив возможность на некоторое время про неё забыть. Язык, почуяв свободу, развязался, и моя речь наполнилась вычурными оборотами, перемежающимися изысканным стебом, повествующим о рабочих буднях, моем бурном прошлом и плавно переходящим в размышления о смысле бытия в целом и важности для этого бытия юридических знаний. Распаляясь подобно римскому трибуну, я вскочила с кресла и принялась расхаживать по комнате, активно жестикулируя в манере жителей страны происхождения употребляемого нами напитка. Полина с открытым от удивления ртом восхищенно взирала на импровизированный спектакль одного актера, вовремя вворачивая в мой монолог красноречивые фразы. Желая подыграть, она сначала театрально опустилась на колени, вознося вверх умоляюще сомкнутые ладонями руки и вкладывая в свой взгляд подобострастие восторженного плебея. Потом подбежала ко мне и порывисто обхватила руками. Она слишком сильно сомкнула свои объятия на моей спине, отчего я вскрикнула, не успев сдержаться. Полина сразу же отстранилась с испуганным вопросом: — Что с вами? — Ничего. Просто спина болит немного. Перезанималась в зале наверно вчера, — напуская равнодушие, отмахнулась я. — Простите. Я не знала. Я не успела отстраниться, и она в стремлении успокаивающе погладить, провела ладонью по моей спине, тут же отдернув её. — А ваша блузка — почему она влажная? Дайте, я посмотрю… Что это?! Кровь?! — Полина не надо… — я попыталась отступить, но она уже задрала тонкую шелковую ткань блузки и замерла: — Это… это… что… это Алиса? Это она сделала? Да как же! — она схватила меня за руки в попытке привлечь к себе. Рукава блузки поползли вверх, предательски открыв следы от наручников. Я среагировала мгновенно, отскочив от неё, но она заметила. — Да это как же нужно любить человека, чтоб такое ему позволить! — в отчаянии выкрикнула она. — Если это произошло, значит — я заслужила… И давай больше не будем говорить о ней. Она схватила школьный рюкзак и вытащила оттуда небольшое устройство в пластиковом корпусе. Подойдя к окну, несколько раз втянула пар. — Простите, но я…я… не могу… да как она! Я приблизилась к девушке. Она продолжала парить, почти не делая перерыва между затяжками. Не смогла выдержать моего взгляда и прячась от него, перевела глаза на мою шею. Но, пронзенная неожиданной догадкой, снова вскинула их на меня. — Мой след… у вас слишком нежная кожа — он ещё заметен… Это из-за него она? То есть, получается — из-за меня?! Снова череда затяжек, её руки дрожат. Я забираю у нее ашку, небрежно кидаю девайс на подоконник. Шумно втягиваю носом ещё не исчезнувший шоколадный аромат пара. — А твои губы — они теперь тоже со вкусом шоколада? — пытаясь отвлечь, спрашиваю первое, что приходит в голову. Полина делает шаг вперёд, оказавшись вплотную ко мне, касается грудью так, что я сквозь одежду ощущаю напряжённость ее сосков. — А вы попробуйте… — и приоткрыв губы, приближает их к моим. И я попробовала. Сначала едва коснулась, потом провела под нижней кончиком языка, обхватила ее своими, выпуская зубы и чуть оттягивая. А после — полностью жадно накрыв и врываясь с готовностью принятым языком в её разгоряченный рот. — Вы её любите. Но я нужна вам сейчас. И я хочу этого — быть вам нужной, — шепчет она, пытаясь доминировать. И ей даже удалось оказаться сверху, усевшись на мои бёдра, и упираясь ладонями в плечи, прижать мою спину к кровати. Я вскрикнула — складки простыни впились в необработанные раны. Отчего она на секунду убрала руки, и я тут же этим воспользовалась, поменяв нас местами. Перехватила одной рукой её тонкие запястья и крепко придавила, бесцеремонно закинув её руки за голову. И чтоб совсем наверняка — впечаталась в её нежные губы, требовательно прорываясь языком внутрь. А потом я была с ней нежной. Такой же, как и она сама. И когда касалась губами изящных изгибов её тела, игралась кончиком языка с её сосками, обводила им выступающие тазовые косточки, забиралась в пупочную ямку, спускалась к лобку. И когда добралась поцелуями ещё ниже и попробовала её вкус. А она откликалась на каждое мое движение потоками мурашек и рвущими дыхание стонами. Малышка. Такая хрупкая и нежная. И так любит меня. Она была немного напряжена и вздрогнула, когда я прикоснулась пальцами к её уже сильно увлажнённому входу. — Что, малышка? Это твой первый раз? Мне нужно остановиться… — Нет! Второй… но первый он был, — дымчатые глазки стали влажными, а ноги сомкнулись, зажимая мою руку, — только не останавливайтесь. Я хочу. Очень. Чтобы вы. Просто… — Тебе не будет больно. Я аккуратно развела ее ножки. Не переставая ласкать языком спрятавшуюся между лепестками половых губ нежность клитора, я стала аккуратно поглаживать пальцами вокруг её входа, постепенно запуская себя глубже. И вошла полностью только когда, стекая, её соки уже полностью окутали мои пальцы. Ещё несколько движений. И юное тело зашлось в сладких судорогах. Она вскрикнула, но не от боли, а от неожиданности испытанного наслаждения. Полосы от ран на смятых простынях успели потемнеть. Я сижу на кровати, обхватив колени руками, и любуюсь хрупкой обнаженной фигуркой. — Ты красивая, — догоняют её мои слова, заставляя обернуться у самой двери. Она улыбается и выходит. Возвращается с аптечкой. По-прежнему не одетая. — Ты очень красивая, — повторяю. — Ложитесь на живот, — командует, — я обработаю раны. Не бойтесь, я аккуратно, у меня родители врачи, я умею. Прикасается тампоном легкими, почти невесомыми движениями к ранам, слышу запах бетадина. — Полежите так пока, пусть бетадин впитается. А сама устраивается у меня в ногах. Ногтями начинает вести по икрам вверх, — у вас офигенские ноги, — шепчет, — даже Влад заметил… — почему вы не носите юбки? Но ответа не ждёт, скорее выражая своим вопросом удивление. Поднимается выше — к подколенной ямке, переходит на внутреннюю часть бёдер, ещё выше… — Полина… малышка… — Тшшш, бетадин должен впитаться… Прикосновение затвердевших горошин сосков на задней поверхности бёдер, её рука проскальзывает под животом, заставляя, опираясь на колени, выгнуться в спине и приподнять ягодицы и бёдра, шёлк губ, властвующих над клитором, порхающие движения языка по его головке, и плавные, но настойчивые пальцы внутри… — Малыыышкааа… — Хотите кофе? — Хочу. Она надевает футболку со смешным смайлом — кажется в мой прошлый визит в ней был Влад, и уходит на кухню, откуда через некоторое время я слышу звук кофемолки. Когда она возвращается с большой источающей вокруг дурманящий аромат зерен арабики кружкой я, уже полностью одетая, стою у входной двери. — Вы уходите? А как же кофе. Он же ещё не остыл. Вы ведь не любите горячий. — Ты не жалеешь о том, что случилось? — У каждого человека есть такие поступки, не совершив которые, он будет жалеть всю жизнь. Для меня сегодня был один из них. Я этого хотела, а вам это сегодня было нужно. — Ты такая красивая. Нежная. Юная. Почему? — Тоже будете убеждать, что у меня не было нормального парня?! — Нет не буду. Но почему я? — А почему Алиса? — Не знаю. — Вот и я не знаю… — Продолжение… Его может не быть. — Знаю. Но сегодня — ведь это было по-настоящему? Вы же не притворялись? Кто я теперь для вас? — Мне было очень хорошо с тобой. — Останьтесь! Уже очень поздно. И раны — их нужно ещё раз обработать. А кроме меня же больше некому. — Ну да. Некому. Но я всё-таки пойду. — Значит, вы из тех, кто никогда не остаётся и уходит сразу после… — Прости. Конец POV. — Да. Она сказала. Дала понять, что больше ничего не будет. И это не я интерес потеряла. Это она его потеряла. Она знала. И я знала, что так будет — она в самом начале говорила мне. Но я не поверила. И сейчас не верю, не хочу верить! Я думала, если разделю с ней её профессиональные интересы, если смогу хотя бы немного к её интеллектуальному уровню приблизиться, то и чувства взаимными станут! Полина не сдерживалась, а Влад уже и не пытался её успокаивать. — Знаешь, Полинка, не могла же она просто тупо трахнуть тебя! Может она просто растерялась? Ну разница в возрасте, должность и всё такое… пройдет немного времени, она тебе сама позвонит… — Нет, Влад. Тут другое. Она не любит меня. Она… Она в Алисе вся. Растворённая. Признавать не хочет, боится. Но такое ей позволяет! — Так зачем же она с тобой тогда! Или… Вот стерва! А с тобой получается она переспала, чтоб утешиться и доказать себе что никаких чувств к Алисе у неё нет? Но вышло наоборот — окончательно убедилась, что чувства именно там. Но ты-то тут причем! Мало ей было, что Луговая по её репутации профессиональной проехалась! Ну так я её уничтожу. Я прямо сейчас иду к вашей директрисе и всё в подробностях ей рассказываю! — Не надо, Влад, пожалуйста! Ей плохо сейчас. Очень. Её профессия и должность — единственное, чем она по-настоящему дорожит. Она погибнет, если у неё отнять это. — Плохо ей! — он грубо оттолкнул девушку, бросился в прихожую, схватил куртку, выбегая за дверь, — а ты лекарство, что ли?! Дозу которого приняли, а остальное выбросили, потому что не помогло! Я предупреждал её, чтоб она не игралась с тобой, не делала тебе больно! Но эта стерва только о себе думать может. На остальных ей плевать. Использовала тебя и свалила. Но я этого так не оставлю! Она должна ответить! — Влад, нет! Я люблю её! Если она из-за меня лишится своей должности, я не смогу потом с этим жить! Влад! Но закрывшиеся двери лифта лишили брата возможности услышать её отчаянные мольбы. (*) дела частного обвинения (причинение легкого вреда здоровью, побои) — возбуждаются только по жалобе потерпевшего. В случае того же вреда, но при наличии информации о возможной его связи со служебной деятельностью потерпевшего влекут уже иную квалификацию (например по статье 296 УК).