Бремя победителей

Николай почувствовал жгучую досаду и потратил несколько лишних секунд, пытаясь разобрать, в чем же дело. Потом сообразил — наружу прорвались чужие чувства. На вид Муравьев был тих и безучастен, и ничего в нем не выдавало тяжелых переживаний. — Почему вы злитесь? — спросил Николай. Хитрил. Он сделал все, чтобы Муравьев почувствовал себя неуютно в компании своих подельников, и чувства его сейчас были закономерны. — Я не злюсь, — тот встряхнулся, пожал плечами. — Что вы хотели мне сказать? — Не сказать — просто поговорить. Я совсем вас не знаю. Чужое лицо осталось нечитаемым, благостно-пустым. Николай встал, прошелся взад-вперед от стола к окну. Он не знал, что ловит сейчас Муравьев от него самого. Он был доволен? Горд собой? Или напротив, вымотался и расстроился? Понимать себя было отчасти сложнее, чем другого. — Я тоже, — тихо сказал Муравьев. — Казалось бы, мы столько лет знакомы… Николаю на миг показалось, что тот сказал больше, чем хотел бы сказать. Он подошел ближе, встал напротив, Муравьев посмотрел на него снизу вверх. Медленно, будто нехотя поднялся. — Покажите, — попросил Николай. — Что? — не понял Муравьев. — Метку. — Чтобы сгладить собственную неловкость, пошутил: — Представьте, все это большая ошибка. Вот было бы забавно. — Там ваше имя, — Муравьев, нахмурившись, принялся расстегивать пуговицы. Николаю стало вдруг совестно. — Появилось, когда мне было шестнадцать. — Шестнадцать? — по времени не совпадало. — У вас позже? — Немного. Может, на несколько месяцев. — У меня… после Лейпцига, — нехотя признался Муравьев. — Тогда у многих… У одного моего товарища метка проступила через несколько часов после того, как его суженного убило картечью. Размашистые буквы пятнали почти все предплечье, последняя завитушка немного задевала запястье. «Николай Павлович Романов», и точка в конце, не точка даже, а словно бы клякса. Кое-где из-под букв проступали синие венки. Видеть свой почерк на чужой коже было странно. Неправильно. Разве имеет право Тот, кто раздает метки, обрекать кого-то на связь, не спрашивая? Чем они с Муравьевым заслужили такое? Разве не было у обоих действительно близких и родных людей? — Горькая судьба, — отозвался Николай, так и не оторвав взгляда от чужой метки. Казалось, невозможно сейчас посмотреть Муравьеву в глаза. — Почему вы не сказали тогда? Вы ведь поняли… — Вас не пускали на войну. Побоялся, что и меня отзовут. Запрут где-нибудь за бумажной работой или вовсе уволят из армии. — Увольнение из армии! Самое страшное, что могло с вами тогда случиться. — Мне было шестнадцать, — немного обиженно напомнил Муравьев. — Но знаете… Это малодушно, конечно, но я был рад, что вы далеко от этого всего. Тот мой товарищ, он никогда уже не стал прежним, поседел в считанные часы. Я думал, хорошо, что вам ничего не угрожает. Даже если мы никогда не встретимся. — Обо мне, очевидно, вы так не заботились. — Мне казалось, что уж со мной-то точно ничего не может случиться, — он замолчал, потом все же решился спросить: — Вы покажете? У Николая метка была на запястье. Маленькие вытянутые буковки, словно тот, кто писал, боялся, что целиком не влезет. Французское Serge и рядом кириллицей двойная фамилия. — Когда появилось имя, я ужасно испугался, что мой нареченный француз. Это была бы катастрофа. — Правду говорили про вашего брата? — не сдержал любопытства Муравьев. — Простите. Не отвечайте, если не хотите. Николай поджал губы. Это был стыдный секрет, о нем если и шептались, то очень тихо. — Какое это теперь имеет значение? Я никогда не видел метки Александра. Даже если на ней было имя того, о ком говорили, он никогда не ставил личные интересы выше государственных. «Оба умерли, так и не поговорив по душам», — хотел добавить он. Метка сама по себе не залог чего-то хорошего — лишь обещание, смутная надежда найти того, кто будет понимать тебя лучше тебя самого. Саша не сделал ничего, чтобы получить это свое хорошее. Да и как бы он мог — после всего, после тысяч и тысяч смертей. Николай знал, что однажды в Петербург доставили письмо с острова святой Елены. Саша тогда заперся в своих покоях на четыре дня. Он сильно сдал за время, проведенное в одиночестве, не постарел, а словно бы истончился, перестал принадлежать этому миру. Ответа он так и не написал. Муравьев сумрачно кивнул. Через связь от него пахнуло печалью, почти тоской. — Тяжелое бремя. — У нас с вами не лучше. Расчет был на то, что Муравьев заспорит, встрепенется, но тот мягко и грустно улыбнулся. — По крайней мере, мы оба русские, — свел тот к шутке. Видно, и правда считал, что доля их так же незавидна, как у монархов двух воюющих стран. — Может, с французом понять друг друга вам было бы проще. Не обижайтесь, я не хотел сказать ничего дурного. Просто, пожалуй, кому угодно договориться было бы проще, чем нам сейчас. — Кажется, вы хорошо умеете договариваться. Двадцать восемь пунктов… Я удивлен. — Их было больше. Эти двадцать восемь — самые необходимые вещи, чтобы чувствовать себя в безопасности. — Как мой пост в Думе поможет вам чувствовать себя в безопасности? — Вам уже не шестнадцать, теперь вы точно знаете, что на войне убивают. Не хотелось бы лишиться единственной ниточки, связывающей меня с новой властью. Это была, разумеется, ложь, и Муравьев все понимал. — Сомневаюсь, что буду полезен вам в политических играх. Попросили бы тогда мне чин повыше или, на худой конец, место военного коменданта Петербурга. Так защищать вас вышло бы намного легче. Он одернул рукава, застегнул обратно все пуговицы, в глаза не смотрел и, похоже, снова досадовал на свою жизнь. Николая от этого разбирал смех. Сам он прометался раненым зверем несколько дней, не знал, куда себя деть и как выразить свою ярость. Потом остыл, обругал себя за излишнюю чувствительность, взялся за перо и принялся составлять свой список требований, раз и навсегда включив Муравьева в условные «свои». А тот, выходит, наоборот — хоть и пришел с предложением первый, словно бы до конца не понимал, к чему это приведет, и как изменится их жизнь. Может быть, и вовсе ожидал, что Николай гордо откажется. Теперь вот принялся грустить, что его вздумали вмешать в политику. Бедняжечка. — Вы никогда не занимались политикой и думаете, что совершенно к ней непригодны, — улыбнулся Николай. — Ничего не могу сказать по этому поводу. Мы проверим, насколько вы правы в своих суждениях. Однако же меня интересует другое: до декабря вы управляли батальоном, после — армией, так из чего проистекает ваша уверенность, что, если дать вам чин повыше, вы справитесь с ним лучше, чем с должностью в Думе? Муравьев удивленно моргнул, потом улыбнулся — намного искреннее, чем раньше. Пообещал: — Продолжайте в том же духе, и я вообще передумаю вас защищать. — Думаю, теперь ваше желание не имеет особого значения. Не захотите — вас заставят, — не остался в долгу Николай. — Вот, пожалуй, и первый урок вам в политике. — Столкни своих врагов между собой? — Полноте, мы с вами не враги. Я перевяжу вашу руку красной лентой, и буду заботиться о вас так же старательно, как и вы обо мне. — И в чем же тогда урок? — спросил Муравьев. — В основе любого союза, Сергей Иванович, должна лежать простая и обоим понятная выгода, отказаться от которой вашему союзнику буде тяжелее, чем вам, — отозвался Николай. Связь звенела, по ней в обе стороны пробегали неясные всполохи чувств. — Иначе это не союз, а, скажем, любовь, дружба. — Словом, то, что не имеет к нам никакого отношения, — закончил мысль Муравьев. — Именно так. — Именно так. — Теперь же, — продолжил Николай, — я прошу вас о помощи. Господа диктаторы не отказали мне в просьбе навестить моих детей, но вряд ли хоть кто-то из них удосужился предупредить об этом охрану. Сергей Иванович, устройте все. Не хочу ждать еще несколько дней, чтобы убедиться, что Саша с Оленькой живы и в добром здравии.