Бремя победителей

Они проговорили меньше часа, но, когда Сергей выбрался на воздух, чувствовал он себя уставшим и замученным. Посмотрел на слабо поблескивающее из-за облаков солнце и побрел вперед, толком не разбирая дороги. Николай Павлович умел командовать. Не командовать даже — повелевать. Он говорил: «Пожалуйста», «Будьте так добры», «Я буду вам очень обязан», но вместе с тем вышел от него Сергей со списком безжалостно нарезанных задач. Ему подробно и доходчиво объяснили, что, как и в какие сроки он должен сделать, потом так же подробно остановились на том, чего делать не стоит, и не поленились в конце еще раз заверить в исключительной своей признательности. Безупречная вежливость никого из них не обманывала. С другой стороны, Николай Павлович ведь действительно мог переживать о своих детях, скучать, мечтать увидеть… Сергей никогда ничего не слышал о том, какой он отец. Говорили, с женой у них было пылкое взаимное чувство, но о детях… Впрочем, когда старший из них дорос до сознательного возраста, Сергей уже служил на юге и думал в основном о политике. Он вернулся домой и написал записку Трубецкому, в которой расспросил, где ему искать младших Романовых. Тот в ответ прислал посыльного с пакетом, в котором Сергей нашел грамоту, способную открыть перед ним любые двери, включая даже ворота Петропавловской крепости. На словах посыльный передал, чтобы к вечеру Сергей ждал у себя законника, поговорить о решенном деле — говорил с озадаченным лицом, сам не понимая, дурные или добрые вести принес. Сергей отпустил его с благодарностями, невесело раздумывая, что скоро их «решенное дело», которое из покон веков было делом только между двумя людьми, перестанет быть приватным. Скоро в гостиных по всей России и, возможно, даже в Европе будут обсуждать, что бывший Великий князь и генерал Муравьев переплели руки. Кто-то романтично вздохнет, кто-то посмеется, кто-то скажет, что Николая Павловича заставили. Не то, чтобы это не было правдой. От таких раздумий становилось тошно. Дети жили в Михайловском замке, и Сергей невольно пожалел их, запертых в этом мрачном темном месте. Подумал было поехать туда прямо сейчас, даже принялся собираться, но почти уже с порога передумал и остался дома. Весь вечер возился с бумагами, написал черновик письма для Мишеля и сестре в Москву. От этих дел от сердца отлегло. Сергей пообещал себе почаще вспоминать их — тех, кто любит его не из-под палки. Свои дела обрисовал в самом общем виде, лишь бы соблюсти приличия, вдоволь пересказал столичных сплетен и не поскупился на вопросы, как у них идут дела. За окном принялся накрапывать дождик, было холодно, быстро темнело. Сергей, не зажигая света, долго сидел в кресле и наблюдал за видимым ему куском улицы. Понял вдруг, что многое отдал бы, чтобы оказаться как можно дальше отсюда, что Петербург никогда не был и вряд ли станет ему домом, даже если обстоятельства вынудят обосноваться в нем на веки вечные. Очень порадовался, когда денщик доложил о приходе юриста, успел понадеяться, что деловой разговор поможет развеяться, но увидел входящего в комнату господина Сперанского и скис окончательно. — Михаил Михайлович, — он кивнул, здороваясь, на правах хозяина предложил сесть. Сперанский достал из кармана и положил перед ним лист бумаги. — Это черновой вариант, — предупредил, разворачивая так, чтобы было удобно читать. — Я решил убедиться, что вы не хотите добавить что-нибудь от себя. Сергей пробежал глазами по строкам. Не стихи — юридический документ. Это казалось даже правильнее в их ситуации. — Или что-то вычеркнуть, — бледно пошутил он. — Добавьте «уважать» и подумайте над формулировкой «помогать во всех начинаниях, способствующих благу России». У нас с Николаем Павловичем могут быть разные представления о благе. — Как скажете, — согласился Сперанский. — Я не стал ничего упоминать про уважение, потому как это слишком… — он взмахнул рукой, пытаясь подобрать слово. — … личное, — закончил за него Сергей. — Не вижу для себя сложности в том, чтобы уважать. Уважать проще, чем любить. — Смотря кого. Сергей стиснул зубы. Отчего заниматься клятвой поручили именно ему? Или это была личная инициатива Михаила Михайловича? Революцию тот не принял, даже несмотря на то, что результат его многолетних трудов наконец-то вынули с дальней полки и отряхнули от пыли. Может, оставался убежденным монархистом или просто не сошелся характерами с Рылеевым и остальными. Сергей точно не знал, что за кошка между ними пробежала, зато читал несколько статей, в которых Сперанский бесстрашно обличает новую власть. — Надо ли это понимать так, что Романовых вы любите, а меня пытаетесь уважать? — не сдержался он. Сперанский фыркнул, и Сергей тут же обругал себя за свою горячность. Казалось бы, за столько-то лет нужно было научиться держать язык за зубами. — Ровно так, — кивнул Михаил Михайлович. — Я точно знаю, что на чужом горбу не войдешь в рай и никакое счастье не может быть оплачено чьей-то кровью. Бог уберег вас и ваших друзей от страшной ошибки. И, кажется мне, сейчас вы пытаетесь совершить ее по второму кругу. — Помяните еще прошлогодний снег, — уже спокойнее сказал Сергей. — Ничего им уже не угрожает. Никому из них. — Тогда зачем это все? — спросил Сперанский. Глаза его глядели куда-то Сергею за плечо. Он постарался припомнить, что же там находится, но не смог. — Я хочу их защитить, — он с удивлением для себя понял, что не так уж и лжет. — Не от моих друзей, а от тех, кто хочет распять их и нести как знамя. Я хочу, чтобы наступил мир. — Радеть о мире с ножом у чужого горла, как это на вас похоже. — Вы ничего обо мне не знаете, — отчеканил Сергей. — Я много знаю о людях, которые уверены, будто точно знают, как будет лучше для всех. — Полагаю, что так. Вы ведь плотно сотрудничали с человеком, который считал, что знает, как будет лучше для всех в России. Да что в России — во всей Европе. — Ему я не раз говорил то же самое, что говорю вам, — худое скуластое лицо Михаила Михайловича приобрело странное болезненное выражение. — Беда только, что тогда можно было говорить что-то одному человеку, а теперь у вас многоглавая гидра, у которой одна рука не ведает, что делает другая. А толку столько же: раньше меня не слышал один — теперь не слышат трое. В этом была доля правды. Сергей Трубецкой с Павлом всегда плохо переносили друг друга, а после событий на Сенатской что-то разладилось уже между ним и Рылеевым. Вряд ли все было настолько плохо, чтобы один скрывал что-то от других, но все же что согласия, что единодушия в триумвирате не было и в помине. — И все же вы написали мне клятву. — Коли уж вы не удосужились сделать это сами… Видите ли, я не верю, что для вас это ничего не значит. Потому и пришел. Сергей не нашелся сразу, что ответить. Ему не было все равно, разумеется. К клятве суженных он был безразличен вовсе не потому, что связь для него ничего не значила. Но не рассказывать же господину Сперанскому про отца, про то, что слова и лента — лишь жалкая формальность. Что бы ни сказал во время обмена клятвами Сергей, что бы ни пообещал ему в ответ Николай Павлович — только дальнейшая жизнь покажет, было ли таинство таинством или они просто зря потратили отрез красной материи. — Тогда добавьте еще следующее, — сказал он, мрачно глядя собеседнику в глаза. Никто не мог пообещать Сергею, что Николай Павлович будет держать свое слово, даже он сам пока не может. И, в конце концов, это обстоятельство никак не отменяло того, что свою клятву Сергей намеревался держать. Дело тут было даже не в горькой судьбе родителей — просто он сам перестал бы себя уважать, если бы оказался не хозяином своим обещаниям. — Клянусь защищать и заботиться. Клянусь уважать свободу воли и словом и делом поддерживать во всех начинаниях, кроме тех, что несовместимы были бы с моей совестью. Клянусь ставить жизнь, здоровье и благополучие Николая, Александра и Ольги Романовых выше своих собственных, но не выше процветания и благополучия русского народа. Клянусь не хранить тайн, содержание которых было бы чем-либо опасно для любого из них. Клянусь во всем этом, находясь в здравом уме и трезвой памяти, обязуюсь честно исполнять свои обещания с той минуты, когда алая лента свяжет нас и до конца своих дней. Вот и все. Сергей мог предложить Романовым именно это — ни больше, ни меньше. Он не сомневался, что Михаил Михайлович запишет за ним слово в слово и что именно эти слова ему придется сказать, когда красная лента оплетет его запястье