Бремя победителей

Либо Муравьев был не столь хваток и расторопен, как Николай привык о нем думать, либо вовсе не торопился. Впрочем, может быть, все дело было в том, что в ожидании встречи с детьми, время для него тянулось мучительно медленно. Он пробовал читать, смотреть в окно, отчаявшись отвлечься, записал по памяти разговор с Трубецким, Рылеевым и Пестелем, чтобы еще раз хорошенько его обдумать, но мысли не шли дальше Саши с Оленькой, и Николай раз за разом обнаруживал себя глядящим в пустоту и заламывающим пальцы. Он не видел их почти год. Одно время был уверен, что не увидит больше никогда. Здравый смысл подсказывал, что не смогли бы господа диктаторы спокойно смотреть ему в глаза, будь с Сашей и Оленькой что-нибудь не так, но год в заключении, как ни стыдно было это признавать, поколебал его душевное равновесие, сделал тревожным и мнительным. Слабость раздражала, а человек, который по законам душевной механики должен был бы быть для него опорой, запаздывал в самый ответственный момент. Николай несколько раз за утро напоминал себе, чтобы не смел срываться на Муравьеве, как только тот явится. Впрочем, стоило Сергею Ивановичу переступить порог гостиной, и желание отчитать его за нерасторопность улеглось, как и не было. — Вы здоровы? — спросил Николай вместо подобающего приветствия. — Да, — словно бы удивленно ответил Муравьев. Он сильно сдал за прошедшие сутки, еще сильнее побледнел и осунулся, усталость только усугубилась, и теперь ее нельзя было списать на пережитое путешествие. Но лихорадки вроде бы не было, и это в некоторой степени успокаивало. — Вы скверно выглядите, — посчитал своим долгом заметить Николай. — Дурно спал ночью. Скорее уж вообще не спал. В другое время Николай не оставил бы это так просто. Муравьев для него оказался фигурой, на которую теперь многое было завязано, и, если тот сляжет в горячке или того хуже, это сильно усложнило бы дело. Но думать о чем-то кроме близящейся встречи Николай был не в силах. — Надеюсь, вы с добрыми вестями, — проговорил он. Муравьев кивнул. — Все устроено. Едемте. Он не покидал пределов своей тюрьмы уже почти год. За это время успел придумать несколько планов побега, если представится возможность выйти на улицу. Все вышло иначе. Мог ли он такое вообразить? Вот они вместе с генералом Муравьевым спустились с невысокого крыльца, совершенно буднично поздоровались с отдавшим честь офицером, сели в экипаж и поехали. Странный сон, фантазия, голова была занята мириадами различных мыслей, ни об одном из своих планов Николай даже не вспомнил. Когда он понял, куда лежит их путь, очень удивился. — Странное место господа диктаторы выбрали, чтобы разместить Шарлоту с детьми, — имя жены слетело с языка легко, хоть и отдалось болью в груди. Она единственная не пережила заключения. Почему она так? Или за что так с ней? Если бы он сам, если бы Саша… Но кому могла мешать Шарлота? — Не спрашивайте, почему так вышло, — смутился Муравьев. — Может, комендант там был надежный. Может, оборону планировали. Сейчас не могу вам сказать. — Пустое, — отрезал Николай. — Уже пустое. Как им было там страшно, маленьким… Николай помнил себя, пятилетним, напуганным, в ту страшную ночь, когда убили отца. Апоплексический удар. Табакеркой в висок. Ах, какая чудесная шутка! Как же все над ней смеялись! Михайловский замок и до того не казался ему дружелюбным местом, но после ночи, которую они с младшим братом провели, крепко обнявшись и спрятавшись за портьерой, слушая, как беснуется под окнами пьяная от крови и вина толпа офицеров, и ожидая, кто же откроет дверь в их спальню — нянюшка? мама? Боже, пусть это будет хотя бы кто-нибудь знакомый… Этот страх поселился в Николае на долгие годы, он до сих пор чувствовал себя неуютно под сводами отцовского детища. И неужели его дети… Неужели им тоже выпала такая горькая участь? Кто открыл поутру дверь в их комнату, когда умерла их мать? — Не думайте об этом, — сказал бледный Муравьев. — Простите? — Я не знаю, о чем… — он откашлялся, неловко улыбнулся. — Но впереди вас ждет радость, а не горе. Пусть они увидят вас с улыбкой на лице. — Вы правы, — нехотя согласился Николай. События двадцатипятилетней давности таяли в его памяти, они были неважны сейчас. — Сказать по правде, я страшно соскучился. Надеюсь, узнаю их. Дети ведь так быстро растут. — Узнаете. Если не глазами, то сердцем. Его лицо на мгновение просветлело, в глазах проблеснули теплые искорки. Николай попытался угадать, какого ребенка вспомнил Муравьев, но никто не пришел на ум. Эта мысль отчего-то оказалась прилипчивой, и остаток пути Николай провел, размышляя, не живет ли где-нибудь под Киевом у него незаконнорожденный сын. Может, дочь? Почему Муравьев не обвенчан с его матерью? Адюльтер или она не дворянка? Из караулки навстречу экипажу вышел офицер. Сергей Иванович протянул ему бумагу, и их беспрепятственно пропустили внутрь. На внутреннем дворе экипаж уже ждали. Николаю показалось, встречающие были чем-то встревожены. К коменданту поднимались по длинной лестнице с высокими ступенями. Николай попытался вспомнить, видел ли он когда-нибудь раньше этого человека, но не смог. Зато Муравьев разулыбался и с чувством пожал тому руку. — Сергей Иванович, — тепло проговорил комендант в ответ. — Рад встрече. Николаю он едва кивнул, словно вместе с монархией в этой стране отменили и обычную вежливость. — У меня бумага, — сказал Муравьев. — Разрешение на встречу. Прикажи проводить. Комендант замялся, указал на стол, приглашая сесть. — В чем дело? — отчеканил Николай. — Не беспокойтесь, — тот вскинул руки, первым опустился на стул. — Меня еще вчера предупредили, чтобы ожидали визитеров. Не сказали только, как быстро. — Где дети? — Николай остался стоять на ногах. Внутри все заледенело. Он почти убедил себя, что те живы и здоровы, но сейчас страшные подозрения навалились с новой силой. — Уехали в гости, — не стал ходить вокруг да около комендант. Был он смущен, но и только. — Знай я заранее, что вы прибудете именно сегодня, не отпустил бы. Но встреча была заранее обговорена, Ольга Николаевна расстроилась бы, если бы сорвалось. — В гости? — переспросил Муравьев. — Куда? — К Наталье Федоровне, — комендант сообразил, что имя женщины его посетителям ничего не сказало, и поправился: — Наталье Федоровне Рылеевой. Они с дочерью часто здесь бывают. Николай вышел, не прощаясь. Почти бегом спустился по лестнице. Уже на нижних ступенях сообразил, что без Муравьева никуда отсюда уехать не сможет. Уже спокойнее подошел к экипажу. Капитан конвоя проводил его взглядом, но ничего не сказал, видно, бумага Сергея Ивановича на всех действовала умиротворяюще. Тот вернулся быстро. Задержался, по всей видимости, лишь для того, чтобы быстро попрощаться со своим знакомым. — Едемте, — приказал конвою. Назвал адрес. Затем виновато посмотрел на Николая. — Моя вина, не додумался предупредить. Но кто бы мог подумать, что отсюда отпускают в гости. Николай не ответил, борясь с тревогой и гневом. Тревоги было больше. Они забрались в экипаж, и теперь, хоть путь до дома Рылеева был даже немного короче, чем тот, что они уже проделали, время тянулось чудовищно медленно. Первым звоночком, после которого у Николая отлегло от сердца, стало то, что на месте они застали офицеров из сопровождения. Кто-то важный у Натальи Федоровны все же гостил. Их встретили напряженно, но без вопросов, пропустили в дом, выделили провожатого. Внутри было тепло, пахло печеньем, откуда-то издалека была слышна неровная, прерывающаяся мелодия, словно кто-то неумелый стучит по клавишам. И это было вторым, что по непонятной причине успокаивало. Муравьев рядом едва заметно улыбнулся, тоже, наверное, почувствовав что-то подобное. — Предупредите хозяев, — попросил он. — Дурно все же являться без приглашения. Но Николай уже едва его слышал, потому что все тревоги вдруг разом отпустили, и было это таким облегчением, что трудно описать словами. Раньше, чем увидеть, он услышал их смех. Они еще раздевались в передней, а на лестнице послышался слоновий топот и детские крики. Николай поднял глаза и увидел Сашу, который бежал куда-то вслед за белокурой девочкой в зеленом платье. Сначала показалось: Оленька, но потом разум все же подсказал, что не могла она так сильно подрасти за год. Позади Саши с задорным лаем бежала восхитительно беспородная собачонка и все норовила вцепиться ему зубами под коленку. На стоящих чуть в далеке взрослых дети совсем не обратили внимания. Пронеслись мимо и скрылись в коридоре, а у Николая язык к небу прилип — не смог окликнуть. Музыка стихла, и спустя минуту на лестнице показалась молодая женщина с девочкой на руках. — Наталья Федоровна, — поздоровался Муравьев. Она была невысокая и изящная, с простым, подвижным лицом. Увидев гостей, она не удивилась и не испугалась, а напротив — улыбнулась и пригласила всех подниматься. Николай же мог смотреть только на девочку. За прошедший год она не слишком вытянулась и осталась такой же кругленькой, зато детские жиденькие волосенки превратились в копну прекрасных золотистых локонов, совсем как у ее матери. Оленька смотрела на него неотрывно, но словно бы не узнавала, потом нахмурилась, зашевелила губами и звонко выкрикнула: — Папа! Папенька! Он не запомнил, как поднялся по лестнице, осознал себя уже когда прижимал дочку к груди. Та лепетала, с каждой минуткой все менее разборчиво и обнимала его в ответ, такая маленькая и слабенькая, как котенок, но живая, все еще находящаяся под этим небом. Было восхитительно все равно, кто смотрит на них сейчас и что по этому поводу думает. Сил держать лицо не было — он наконец-то нашел их, людей, которых любил больше всех на свете. В целой череде потерь, в чудовищном водовороте событий, начавшихся после смерти Александра, с ним впервые случилось что-то хорошее. Кто-то врезался ему в живот, обнял крепко-крепко. Николай опустил глаза вниз и увидел светлую Сашину макушку. Плечи у сына мелко дрожали. Он опустился на колено, притянул Сашу себе, поцеловал, шепнул: — Ну ты чего? Даже Ольга не плачет. Тот мужественно хлюпнул носом, но ничего не сказал, только сильнее уткнулся Николаю в плечо. — Папа, ты знаешь… маменька… — наконец смог тихо проговорить он. — Знаю, — оборвал Николай. Не нужно было Саше про это договаривать. — Нам про тебя говорили, что все хорошо, а я не верил… Думал, ты тоже… Он поднял сухие красные глаза, губы дрожали. Николай снова поцеловал его, на этот раз в лоб. — Нет, — сказал, сам едва веря своим словам. — Все действительно хорошо. Теперь со всеми все будет хорошо. «Я все, что угодно ради вас сделаю», — закончил про себя.