Бремя победителей

Настя Рылеева была младше Саши на два года и незнакомых людей ужасно стеснялась. Если бы не волшебное обаяние Муравьева, она бы, наверное, вообще не решилась выйти и поздороваться. Девочка долго жалась к матери, но мало по малу все же оттаяла. А вот на Сашу она влияла самым благотворным образом. Рядом с маленькой подружкой ему стыдно было хлюпать носом и икать, пришлось взять себя в руки и вытереть глаза рукавом. Николая это отчего-то бесконечно умиляло. Вряд ли, разумеется, у сына проснулись к этой девочке какие-то романтические чувства, ему, в конце концов, было всего восемь, но даже то, что рядом с ним был ребенок-погодка, друг и товарищ по играм, было уже очень хорошо. Оленька вцепилась в него, как маленькая обезьянка, и ни за что не хотела отпускать, даже когда Наталья Федоровна попыталась выменять его свободу на пирожок с капустой. Так и заснула, цепляясь пальчиками за воротник. Николай сам уложил ее дремать на софу и накрыл шерстяным одеялом, которое передала ему хозяйка дома. На одеяле была вышита анаграмма. Это и еще некоторые мелочи, то, как вел себя в доме Рылеева Саша, говорили о том, что дети были здесь частыми гостями. Ему позволили разговаривать с сыном без свидетелей, и они сидели на той же софе, обнявшись и перешептываясь, до самого вечера. Саша рассказывал, что с ними случилось за это время. Николай боялся задавать вопросы, чтобы не потревожить случайно какую-нибудь душевную рану, но со слов сына получалось, что, по крайней мере, обращались с ними сносно. Про мать он ничего толком и не смог сказать. Их, слава Богу, никто не посвящал в подробности. Вроде как накануне ей нездоровилось, она рано ушла спать, но, зная Шарлоту, это могло означать, что угодно. Оленька проснулась, побыла с ними немного и убежала к Насте играть на пианино. Сначала звуки были душераздирающие, но потом к ним подсел кто-то из взрослых, и дело пошло на лад. Господин Рылеев явился домой, когда уже стемнело. Был он, разумеется, удивлен, застав у себя таких нежданных гостей, но Николаю особенно совестно не было. — Этим все и должно было кончиться, — сказал тот жене, улыбнувшись. — Я предупреждал. Наталья Федоровна пожала плечами. — И что в этом дурного в конечном счете? — Да пожалуй, что и ничего, — согласился с ней Рылеев. — Давайте тогда ужинать. Дети уже поели и теперь вили веревки из собачонки и Муравьева, которые, оба, совершенно не тяготились их обществом. Собачонке доставались хлебные катышки, и она с удовольствием вертелась среди людей, повизгивая и требуя еды и внимания. Муравьев что-то мастерил для Ольги из лент и лоскутков ткани, успевая при этом воевать в солдатики с объединившимися против него Сашей и Настей. Они очень гармонично смотрелись вчетвером, словно давно и крепко были дружны. Наталья Федоровна, в кои-то веки освобожденная от необходимости приглядывать за детьми, бросала в их сторону самые благосклонные взгляды. — Нам, пожалуй, нужно отправляться домой, — возразил Николай. Ему совсем не хотелось проводить вечер в компании Рылеева. — Детям скоро пора будет отправляться в постель. — Еще немного времени у нас есть, — возразил тот. — Не хотелось бы разминуться с вами в передней, коли уж мы так удачно встретились. — Удачно? — Предпочитаю начинать знакомства за вкусным ужином, а не в казенном кабинете. — Как знаете, — пожал плечами Николай. В голове промелькнула мысль, не подстроено ли все это изначально, но тут же канула. Слишком сложно. Да и одеяло… Они расположились за небольшим обеденным столом, и сначала ели в неловком молчании. Муравьев больше бездумно размазывал еду по тарелке, чем на самом деле ел. Было это слишком очевидно, настолько, что даже хозяйка позволила себе заметить. — Вы, кажется, не очень голодны, Сергей Иванович. — Устал, сказать по правде. Казалось бы, чем тяжелым был занят? А все же вымотался. — Родительские хлопоты всегда такие, — Николай перевел беседу в безопасное русло. — Подписываюсь под каждым словом, — истово закивал Рылеев. — Одно только и радует, что хлопоты эти в основном приятные. Наталья Федоровна снова рассмеялась своим звонким и совсем не аристократичным смехом. — Должна сказать, мы, матери, видим это иначе. — Что? Неужели не устаете? — спросил Николай. — Разумеется устаем. Но это все равно, что дышать или говорить. Могли бы вы перестать дышать? Так же для меня невозможно не заботиться о своем ребенке. Он кивнул, пригубил вино из бокала. Подумал, что не проглотит свой язык, если произнесет несколько слов благодарности. — Полагаю, я должен сказать вам спасибо, что кроме своей дочери, вы заботились еще и о Саше с Ольгой. У них было непростое время. Не сказать словами, как я счастлив, что они не остались одни. Рылеевы переглянулись. Были они то ли смущены, то ли расстроены. — Не благодарите, — сказала поперек мужа Наталья Федоровна. — За такое не благодарят. — Как так вышло, что они стали ездить сюда в гости? — наконец-то подал голос Муравьев. — Это все собака, — хмыкнул Рылеев. — Настасья проболталась, что у нее есть левретка, и Ольга Николаевна принялась осаждать всех доступных взрослых, чтобы ее увидеть. Николай представил, как неугомонная Оленька пристает к своим тюремщикам с просьбами показать ей питомицу подружки. Мысленно возблагодарил Бога, что все эти осаждаемые взрослые были достаточно совестливыми людьми, чтобы не причинять ей вреда. — Я часто ездила в Михайловский, — подала голос Наталья Федоровна. — Думала, это правильно. Хоть так сделать что-нибудь. Не могу представить, какого им там было. Потом Настя за мною увязалась… Дети в считанные часы подружились. — Саше мало доводилось общаться со сверстниками, — кивнул Николай. — Думаю, он такой возможности очень обрадовался. — Да. Однажды дети так лихо играли в прятки, что мы с няней и дежурным офицером успели испугаться, что они потерялись. Она сказала это и тут же смутилась, глянула украдкой, будто ожидала, что Николай станет ругаться. — Мы с братом делали точно так же в их возрасте, — улыбнулся ей Николай. — Михайловский замок словно бы создан для того, чтобы в нем теряться. — Неужели? Он ни на секунду не забывал о том, что Рылеевы враги. Что Кондратий Федорович — один из тех людей, против которых сражался и в бою с которыми погиб Миша, то самый брат, прятавшийся с ним под центральной лестницей в Михайловском. По большому счету ему не за что было быть им благодарным. Это из-за них вся его семья оказалась в таком чудовищном положении. Но теперь у них у всех было только то, что было. Одна, общая, истекающая кровью Россия на всех. Им нужно было научиться договариваться. Видеть друг в друге хоть что-то хорошее, хотя бы не противное. Николай понял, что, пожалуй, сможет выпестовать в себе если не дружескую привязанность, то уж точно уважение к чете Рылеевых. Они сохранили самое дорогое, что у него было, и уже этим заслужили место в его сердце. С этим уже можно было иметь дело. — Именно так, — призвав на помощь все свое скудное обаяние, сказал Николай. Он хотел и не хотел становиться ей другом. — Что же, теперь устраивать встречи станет намного проще, — кивнул Рылеев. — Приезжайте в любое время, мы будем рады. Каштанка еще успеет пожалеть, что так просто далась в руки этим сорванцам. — Да-да, конечно, — подхватила его жена. — Я признаться, так рада, что теперь все наладится, но все же переживала немного, что, может, дети больше не смогут видеться. Не забывайте нас. — С радостью, — ответил Николай, не до конца уверенный, что уже имеет право давать такие обещания. Он так и не определился, приписывать ли этот дипломатический успех себе или Оленьке с Каштанкой.