Бремя победителей

Зима двадцать шестого года изменила их всех, перевернула привычный мир с ног на голову. Вчерашние вольнодумцы и мечтатели — заговорщики — теперь возложили на свои плечи заботы о судьбе России, и не для всех из них ноша вышла посильной. Оглядываясь назад, Сергей признавался себе, что, будучи в заговоре одним из основателей, сам оказался не вполне готов к тому, как переменился мир вокруг. Разлом теперь лежал не только во взглядах монархистов и республиканцев; он лежал по городам и селам, по семьям, по человеческим судьбам. В своих планах они лелеяли мечту не допустить гражданской войны — и вот теперь она бушевала, распространяясь на новые и новые территории. В ее огне сгорели оба его брата, десятки друзей, знакомых, просто людей, которым Сергей никогда не пожелал бы такой судьбы — и этого было ничем не отменить. Он говорил — и его слушали, он шел — за ним следовали другие. Потому что разделяли его идеи? Потому что любили его самого? Теперь не так уж важно. Он вел их за собой, а против него выходили на поле боя вчерашние соседи по модным гостиным, партнеры по карточному столу, бывшие начальники — люди, которых он любил и уважал, враги его дела. Теперь и его враги. В этом перевернувшемся, словно сошедшем с ума мире Павел Пестель был одним из немногих, кто остался на своем месте. Вести о событиях на Сенатской застали его по дороге в Петербург, куда он ехал под конвоем как арестант. Это, пожалуй, можно было назвать счастливой случайностью, потому что стараниями своих конвоиров Павел добрался до столицы намного быстрее, чем если бы ехал сам. И дальше — еще одно счастливое для него совпадение: непримиримый оппонент Сергей Трубецкой оказался тяжело ранен, а с Кондратием Рылеевым они спелись непозволительно быстро. Теперь Павел вызвал его на разговор, и Сергей явился, потому что, пожалуй, из всех людей на свете был действительно рад его видеть. — Хочу предложить твоему отцу пост министра иностранных дел, — не особенно расходуя время, сразу после приветствий начал он. — Что думаешь? — Он согласится, — сказал Сергей. Отец был тщеславным. — Я знаю, что согласится, — хмыкнул Павел, опираясь руками заваленный бумагами на стол. — Я не об этом тебя спрашиваю. Сергей тонко улыбнулся — обнаружил в себе эту привычку совсем недавно и даже знал, от кого она ему досталась. — Кто же скажет тебе? Заранее. — Франция, Дания, Испания готовы нас признать. Турция еще, но сам понимаешь, чего нам это будут стоить. Австрия, Пруссия… не стоит и пытаться. — Николай Павлович обещал написать несколько писем, когда придет время. — Я бы не советовал ему этого делать, — поморщился Павел. — Слишком мало шансов на успех, только с оставшейся родней поссорится. Сергей кивнул. — Я передам. Впрочем… может, ему виднее. — Для этого нам нужен министр иностранных дел. Чтобы ему было виднее, что нам делать. Надежный, проверенный человек с нюхом лисицы и хваткой бульдога. И с опытом. — У отца хватит и опыта, и чутья, — сказал Сергей. — Он пережил трех императоров. Предвосхищая твой вопрос — нет. Я не разговаривал с ним после революции. В письмах он аккуратен, да и я старался не писать лишнего, пока не появилась ясная уверенность, что Малороссию мы удержим. — В нашем случае это скорее добрые вести, чем дурные, — Павел блекло улыбнулся и потер лоб. Его семья не осталась в стороне. Отец, хоть никогда раньше не участвовал в делах общества, поддержал сына. Братья тоже сплотились вокруг старшего, хотя Сергей никогда не слышал, чтобы Павел посвящал их в свои дела. Может, почувствовали, что дороги назад уже не существует — если не для России, то для самого Павла точно — и не пожелали оставить его на этом пути одного? Сам Сергей был рад уже тем, что отец после смерти братьев его хотя бы не проклял. — Напиши ему сам, — сказал Сергей. — И поставь побольше важных печатей. Посули жалование и званий и воздай должное его заслугам. Он захочет власти и придет. Но держи ухо востро. Павел посмотрел на него чуть грустно и беспокойно. — Мне тревожно за тебя, — сказал невпопад. Будто давно заготовил фразу и вот не нашел ничего лучше, чем вставить ее посреди важного разговора. — Мне не на что жаловаться, — поспешил отговориться Сергей. — Мы с отцом и раньше не жили душа в душу. Теперь уж что… — То, что ты юлишь и прикидываешься дураком, мою тревогу не успокоит. «До чего я дожил, — с тоской подумал Сергей. — Раз уже и Павел пытается поговорить со мной по душам». Они никогда особенно не ладили. Ценили друг в друге деловые качества (у каждого был свой набор) и признавали за полезного союзника — но не более. Павел умел руководить, Сергей был толковым военным, к обоим тянулись люди. Представить еще хотя бы год назад, чтобы один лез под кожу к другому… Немыслимо. Да и повода не было — все было хорошо год назад. — Что же мне тебе сказать? Мы ведь и правда давно не ладим. — Что мне до твоего отца? — Павел мотнул головой, с раздражением захлопнул лежащую на кипе бумаг папку. — Меня не он сейчас заботит. — Можно подумать, мало у тебя забот. Сергей кивнул на стол. Павел смутился, принялся ровнять неряшливые стопки документов. — Нужен секретарь, — проворчал. — Никак не найду толкового… Помилуй, Боже, Сергей Иванович, вид у тебя, будто на обед и ужин ты вместо еды рвотный порошок принимаешь, на завтрак — касторовое масло. Я уж не знаю, что и думать. Так постыл он тебе? Или не в Романове дело? И рад бы я сказать, что и леший бы с ним, да не могу. Ты стреляться не надумаешь, скажи на милость? Были уже случаи — больше не надо. Он поднял на миг глаза, и тут же побледнел, нервно дернул губой. — Ты плохо пошутил, — разлепил ссохшиеся губы Сергей. — Возьми свои слова назад. — Забираю, — спешно проговорил Павел. — Прости. Не подумал, что язык мелет. С Якубовичем сегодня только кончил, мысли все в одну сторону бегут. — Сам он? — без интереса спросил Сергей лишь бы переменить тему. — Сам, — вздохнул Павел. — И записка есть. В голове не укладывается. Вспоминаю, как на войне, как пули вокруг свистят, а самому жить хочется. — Да, — он кивнул, отгоняя мрачные мысли. Тоже не понимал. Хотел — и не мог. Перед глазами встало изуродованное выстрелом лицо, которое он все равно узнал в тот же миг, как увидел. Сам целый весь, мундир даже не грязный… Поленька, младшенький, двадцати тебе не было… Что же ты так? Почему? — Если не хочешь — уезжай, — послышался издалека голос Павла. Сергей натужно сморгнул наваждение. — Если так постыло. Кондратий Федорович знатную гадость устроил, мне и самому от этого тошно. — Да нет же, — улыбнулся Сергей. — Ловко придумано. Оставь. Не в Романове дело. С ним-то как раз все просто. — Как знаешь, — не стал настаивать Павел. — Что метка? Рука сама невольно накрыла то место, где под слоями одежды чернели буквы. Сергей иногда прислушивался к ней — больше из любопытства, чем действительно желая получить ответ. С другой стороны было тихо. Может, все еще слишком далекими они оставались друг для друга, может, Николай Павлович сознательно оберегал свои границы. Сам он только рад был. Внутри словно выгорело все, не сказать, что больно — просто пусто и холодно. Не стоило никому этого видеть. — Спит, — сказал Сергей. — Рано еще. Он по пытливому взгляду понял, что Павел недоволен ответом. Нравственная сторона, может быть, и волновала его, но все же больше Павлу хотелось получить возможность залезть Николаю в голову. — Не спеши с этим, — все же сказал тот. — Чудно было бы, стань он действительно тебе доверять. — Я постараюсь, — пообещал Сергей. Потом нашел в себе силы пошутить: — Думаю, это будет не так уж сложно. Я понравился Ольге Николаевне. Павел нахмурился, мучительно соображая, о ком идет речь. Потом хмыкнул. — Отчего бы и нет? — пожал плечами. — Отрадно, что хоть кому-то из Романовых ты нравишься. Он, как известно, по не вполне понятной причине даже в лучшие годы был противен им всем.