Бремя победителей

Подготовка к церемонии продвигалась медленно и очень напряженно. Нужно было позаботиться о тысяче различных вещей, начиная с пресловутой безопасности и заканчивая такими, о которых Сергей и подумать не мог — рассадкой гостей, например, потому что с этим, как оказалось, тоже могли возникнуть непредвиденные сложности. Дело пошло веселее, когда основные тяготы на себя взяла Екатерина Ивановна Трубецкая. В то благословенное утро она заехала к Сергею, чтобы предложить на выбор несколько лент для церемонии, застала его с меланхоличным видом перебирающего бумаги, участливо поинтересовалась, не нужна ли помощи, и, получив невнятный ответ, села напротив, чтобы действительно помогать. Во всем этом она понимала на порядок больше Сергея. И, что важнее, предпраздничные хлопоты ее не тяготили. Два этих обстоятельства привели к тому, что уже к вечеру они сдвинулись с мертвой точки. Несколько раз приезжал Сперанский, он был занят окончательными вариантами клятв. Сергей посмеивался про себя, что Михаил Михайлович старается, чтобы никто никому не пообещал лишнего. Но тот по своему обыкновению был серьезен и печален, так что сказать это вслух так ни разу и не пришлось. Николай Павлович от подготовительной суеты вовсе отстранился. Сергей слышал, что тот проводит время в ежедневных встречах с господами диктаторами. Отчасти был рад, что его на них больше не приглашали, отчасти переживал, не придумают ли эти четверо для него какой-нибудь еще головной боли. Серость действительности разбавляли письма и дети. У Рылеевых они гостили не реже раза в неделю. Сергей вначале чувствовал себя бестолковым приложением к свободе перемещения для Николая Павловича, но мало по малу понял, что, как ни глупо, сам ждет этих поездок. Дети, чай, стихи и собака, удивительный ореол дома, в котором живут любящие друг друга люди, неспешные разговоры, беззлобные шутки, музыка, перепачканные в чернилах маленькие пальчики — он привязался к этому всему, хоть и не собирался этого делать. Казалось, лучше стал понимать их, чужих и далеких Романовых, даже Николая Павловича, который в домашней обстановке словно забывал, что нужно быть колким и холодным. Он не переносил табака, начинал чихать от одного только вида, вечно мерз и от того любил прятать кисти рук под мышки, болезненно морщился, когда кто-нибудь из девочек промахивался мимо клавиш пианино, но сам при этом никогда не играл и, кажется, даже не умел. Зато рисовал очень талантливо, умел в быстром наброске передать и форму, и настроение. Сам любил пейзажи, но дети чаще требовали портреты, и у Натальи Федоровны спустя непродолжительное время скопилась целая папка. Из мелких деталей складывался новый, совершенно незнакомый человек. Кто-то больший, чем облаченный в жесткий мундир символ самодержавия. Сергей его не знал и вроде бы даже хотел познакомиться, но потом вечер заканчивался, а на утро волшебство момента пропадало — они оба вспоминали, кем друг другу приходятся. Сергей старался не показываться в Зимнем в день после поездки к Рылеевым. Малодушно, конечно, было отгораживаться от неприятной правды, но чужая подчеркнутая вежливость бередила в груди что-то нехорошее. Николай Павлович, разумеется, это заметил и по своему обыкновению не промолчал. — Вы словно опять чем-то разочарованы, — сказал, когда Сергей зашел сговориться о следующем визите. — О церемонии объявят после рождественской службы. Такое чувство, словно время утекает сквозь пальцы. Николай Павлович дернул плечом. — Три недели. Полно времени. — Мне так не кажется, — Сергей потер горячий лоб. Его такой чудесной новостью накануне обрадовал Кондратий. С одной стороны и правда затягивать не стоило, с другой… ох! Ох, если бы не Екатерина Ивановна… — Отчего же? Я, признаться, дни считаю до того, как смогу выйти, наконец, отсюда. Сначала думал, останусь, поселюсь в Зимнем, но теперь понимаю, что не смогу, скорее бы убраться отсюда подальше. Сергей тоже не хотел бы жить здесь. В отличие от Николая Павловича, у него с этим местом не было связано никаких болезненных воспоминаний, но все равно… Большой, холодный мертвый дом. — В таком случае могли бы и помочь, — усмехнулся он. — Коли уж спешить в ваших интересах. — Не в моих, а в наших, — поправил Николай Павлович. — В общих, если не сказать, всеобщих. И потом, вы и сами прекрасно справитесь за три-то недели. — А, разумеется, — проговорил Сергей, с чего-то снова неприятно пораженный. Он хотел возразить, но так и не смог сформулировать толком свою мысль. Что сказать? «Я никогда не занимался ничем подобным»? «Я не отказался бы хотя бы от словесного участия»? Очевидно же, что его поднимут на смех. Николай Павлович на минутку прикрыл глаза, с силой провел пальцами по переносице. — Чем вы теперь недовольны? Сергей удержался, чтобы не закатить глаза. — Помилуй боже, да с чего вы взяли? — Я чувствую, черт возьми! — с невиданной доселе экспрессией воскликнул тот. — Вы очень громко думаете, Муравьев. Поразительная несдержанность для человека вашего возраста и положения. — Вот как? — от чужих слов все внутри словно заледенело. — Ну вот опять. Николай Павлович снова коснулся носа. В жесте его сквозила усталость. Сергею стало неловко. Сам он скорее угадывал, чем улавливал какие-то эмоции по тонкой нити связи. Вблизи чуть лучше, но выйди он за пределы комнаты — перестал бы что-либо чувствовать вообще. — Я делаю это не специально, — подавленно сказал он. — Вернее, я вообще ничего не делаю. — Вы просто глубоко опечалены всем происходящим, — едко заметил Николай Павлович. — Можно подумать, вы счастливы, — вскинулся Сергей. — Я вам своими печалями не докучаю. Отвлекаюсь как-то, заставляю себя думать о другом. — Прошу прощения за доставленные неудобства. — Я же чувствую, что вы не раскаиваетесь. — Обещаю приложить все силы, чтобы впредь вам не докучать. На Сергея навалилось чувство непосильного одиночества. «Так будет всегда, — сказал он себе. — Ничего лучше не будет. Ты и в мыслях теперь несвободен». Он встал, попрощался, пошел к двери, чувствуя, как спину сверлить чужой взгляд. Отчасти ждал, что его окликнут. Трезвым рассудком понимал, что этого не будет. Он шел домой, не разбирая дороги. Прокручивал в голове одни и те же мысли. Их связь будет полезна, она принесет России стабильность и процветание. Его личное счастье ничтожно малая цена за возможность приблизить конец войны. В конце концов, это не худшее, что с ним могло случиться. Он шел по улице и еще не знал, что дома его ждет письмо от Мишеля. Николай отпустил Муравьева с тяжелым сердцем. Пока следил из окна, как тот нетвердой походкой все дальше и дальше удаляется от Зимнего, успел обругать себя последними словами. Слабоумный идиот! Вместо того, чтобы спокойно поговорить и распутать наконец узел собравшегося между ними напряжения, поддался эмоциям и только все усугубил. Превосходно! В свое оправдание он мог сказать лишь то, что рядом с Муравьевым ему становилось титанически тяжело держать себя в руках. Тот словно резонанс усиливал в разы любые тлеющие в Николае чувства. Вряд ли осознанно — но что это меняло? Теперь разговор по душам откладывался на неопределенный срок. Муравьев был скорее отходчивым, чем обидчивым, но общее его душевное состояние лишь усугублялось день ото дня, и Николай теперь крепко сомневался, что тот явится раньше, чем настанет черед снова ехать к Рылеевым. Непозволительно долгое промедление. Можно было написать письмо, но что в нем спросить? «Что я делаю не так»? «Чем я могу вам помочь»? Николай себе не врал: корень проблем Муравьева вовсе не в их связи. Просто прежний мир его рухнул, а точек опоры в новом было ничтожно мало. Столько потерь. Боже… зачем же они это начали? Он сам не знал, сколько простоял у окна. Муравьева давно и след простыл, а он все глядел вдаль и думал, что ему, счастливцу, по крайней мере можно в минуту малодушия сказать: «Я не знал, я в этом всем не виновен». У кого еще была такая возможность? Ближе к обеду явился Павел Иванович. Вот уж кто не маялся ни от вины, ни от тоски. Ему некогда было, успеть бы поспать да поесть. Вопреки опасениям, они быстро поладили. Пугающе быстро, на самом деле. — Не вовремя? — уточнил тот. Николай пожал плечами. Дурацкая привычка — интересно, чья? — Мы же уговаривались. Проходите. Чаю? Обедали уже? — Чаю, — согласился тот. — От обеда откажусь. Час как из холерного барака. На него было похоже заниматься всем сразу и лезть туда, куда сначала следовало бы послать секретаря. — И что же там? — Как ударили морозы, получше. К весне, говорят врачи, стоит ждать снова. Холера бушевала по всей Европе еще год назад. С началом гражданской войны перебралась на юго-запад России. Теперь, выходит, добралась и до Петербурга. Печально. — Что вы планируете дела? Павел Иванович дернул уголками губ. — Мыть руки, — ответил. — Отправлять больных в карантин. Других способов нам медицина пока предложить не в силах. Вы тоже, — он замялся, — не пренебрегайте. Заболевшие есть не только среди мещан. Принесли чай. Пили молча и мысли у обоих были безрадостные. — Так с чем вы ко мне пожаловали? — подал голос Николай. — На этот раз. — Разбираю потихоньку бумаги вашего брата, — без всякой неловкости ответил Павел Иванович. — Нашел несколько докладов, связанных с крестьянской реформой. Подписи нет, и хоть почерк мне знаком, никак не могу установить автора. — Спросите у секретаря, — покачал головой Николай. — Я здесь вам вряд ли чем смогу помочь. — Хоть взгляните, — попросил Павел Иванович. — Про секретаря я подумал первым делом, но он так и не вспомнил. Николай без интереса пролистал предложенную ему папку. Почерк был ничем не примечательный, чтобы его можно было запомнить. — Не знаю, — сказал, протянув документы назад. — Вспомните, вы видели этот почерк в письме или это было связано со службой? — Думаю, второе, — нахмурился Пестель. — Но приказ это был, доклад или резолюция… Досадно был бы, окажись это какой-нибудь штабной писарь. — Штабной писарь, размышляющий об отмене крепостного права? Павел Иванович рассмеялся. Взгляд его не мгновение потеплел. — Что же вас удивляет? В обществе было немало низких чинов. Не писарей, конечно, тут я погорячился. Но тот же наш Мишель Бестужев едва-едва получил офицерский чин. — Могу представить, как Александр обсуждает крестьянскую реформу с подпоручиком из Полтавского полка, — Николай напряг воображение, но все же не смог. Говорили, отец был именно таков, но Александр… — Тут вы правы, — Пестель любовно погладил корешок папки. Видно, изложенные в записке идеи ему нравились. — И автор не из общества, я бы знал. Словом, если припомните что-либо, дайте знать. — Не слишком надейтесь, — не стал обещать пустого Николай. — Лучше снимите копию и отправьте в расположение Второй армии. Того, что от нее осталось, — не смог не ввернуть. — Может, кто-то помнит больше вашего. И к слову о Бестужеве… — Что с ним? — Найдите благовидный повод вызвать его в Петербург. — Зачем он вам? — не стал скрывать удивление Павел Иванович. — Мне и не нужен. Но, может, хоть он немного взбодрит нашего общего знакомого? Я слышал, они очень дружны. Тот недовольно потер лицо. Как же — дружны. Если Николай смог правильно интерпретировать слухи, Павлу Ивановичу эта деятельная и удивительно сплоченная парочка доставила немало неприятных минут. — Может, вы и правы, — сказал тот. — Сказать по правде, Мишель последний человек, кого я сейчас хотел бы видеть в столице, да и на своем месте он незаменим по большому счету… но если уже даже вы… Николай покачал головой, усилием воли подавил горький вздох. — Вы видите только глазами, а я чувствую на своей шкуре. Это ненормально. — Вам виднее, — согласился Пестель. — Не хотел бы за спиной обсуждать друга… — И не будем, — решительно вставил Николай. — Просто верните ему Бестужева, и будем надеяться, что это поможет. Он, как ни раскидывал мозгами, не смог придумать ничего лучше. Достанет ли одного дружеского участия, чтобы преодолеть болото черной меланхолии? Муравьев был очень нужен ему в своем уме, да и самому неплохо было бы не терять присутствия духа. О Бестужеве ходили легенды на этот счет. Легкий, словоохотливый и полный жизненной силы, он умел очаровывать и увлекать за собой, греть своим светом других людей — может, именно этого им, усталым и отчаявшимся, и не хватает в промозглом зимнем Петербурге?