Бремя победителей

Мишель писал, с Катей у него наконец-то сладилось. После стольких горьких вздохов, бессонных ночей, после длинных прочувственных писем — теперь все было хорошо. Расстроенная несколько лет назад помолвка возобновилась. Мишель писал, отец благословил, хоть и без рвения; семья невесты тоже не стала чинить препятствий, хотя Сергею казалось, там после всего произошедшего была смертельная обида. Впрочем, что могло их остановить, пламенных и любящих? О времени свадьбы еще не уговаривались, было сказано в письме. «Сначала победа, Сережа, полная и сияющая. Сначала перестанут звучать пушки, и на русской земле наступит, наконец, благоденствие». Сергей читал и улыбался. Он видел войну и не понимал, как тоже видевший ее Мишель мог ждать, что она закончится чем-то сияющим. Но слова друга всегда влияли на него мистическим образом — несмотря на все сделанное и не сделанное, несмотря на общее положение дел, Сергей верил, что так все и будет. Ради России, ради тысяч и тысяч — и ради того, чтобы Мишель со своей возлюбленной все-таки смогли пожениться. Легкой поступью в Петербург наконец-то пришла зима. Завьюжило, снег на земле перестал таять, прошел на Неве ледостав. Похолодало, но холод был хороший, не кусачий. Дела двигались, и где-то за неделю до Рождества Сергей с уверенностью смог сказать себе, что они все-таки справятся. Екатерина Ивановна справится, при его посильном участии, если вернее. Павел завел привычку вызывать его на разговоры и спрашивать совета. Иногда приглашал еще кого-то, заставлял вникать в дела. Сперанский после таких встреч Сергея окончательно и бесповоротно возненавидел, зато с Чернышовым они смогли найти общий язык. По городу поползли слухи о них с Николаем Павловичем, Сергей Трубецкой настоятельно советовал не выходить никуда без охраны. Рылеев проболтался — впрочем, нет, Сергей был уверен, что он это нарочно сказал — что все идет, как надо, слухи контролируют и подогревают в нужном русле. Кондратий к вопросу безопасности относился более легкомысленно, только посоветовал не шататься одному по злачным местам среди ночи. Словно бы он раньше так делал. — Пожалуй, и зря, что не шатаетесь, — то ли в шутку, то ли в серьез сказал он. — Может, это пошло бы вам на пользу. Развеялись бы. — Ловите последнюю возможность, — вставил тогда сидящий рядом Николай Павлович, дело было как раз во время их традиционных уже посиделок. — Вряд ли я стану снисходительно смотреть на такое, когда мы переплетем руки. Рылеевы хором захохотали, а Сергей, когда понял, что это был искрометный юмор в стиле Великого князя, почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Предпочту все же перину с подушкой, — не стал он поддерживать шутку. — Это мне тоже на пользу. Окружающие в последнее время все были необоснованно озабочены его здоровьем. К счастью, особого развития тогда этот разговор не получил, примчалась Настенька, пожаловалась, что Каштанка спряталась под диван и не может вылезти, Саша полез ее доставать и тоже, кажется, застрял, а няня только бегает вокруг и причитает. — Так и знал, что в один прекрасный день Каштанка от вас все-таки взвоет! — воскликнул Кондратий, подхватив дочку на руки. — Идем, сейчас мы всех будем спасать! С Николаем Павловичем у них установился хрупкий нейтралитет. Сергей и правда старался не тревожить его своими переживаниями, а тот в ответ стал проявлять чуть больше участия. Нельзя сказать, что прямо сильно все между ними поменялось, но душевности в их отношениях прибавилось, и Сергей был за это очень благодарен. Со временем та примечательная размолвка как-то сгладилась в памяти, потускнела, истаяла, потерялась среди череды неотложных дел. Они привыкали друг к другу, насколько это было возможным, узнавали друг о друге что-то новое, невольно становились свидетелями чужих чувств. Так, например, Сергей узнал, что Николай Павлович довольно сносно разбирался в инженерном деле. Выяснилось это почти случайно. Дети опять упросили его нарисовать что-нибудь красивое, а получив желаемое, убежали играть в китайцев. Николай Павлович же остался сидеть над бумагой дальше и вскоре увлекся тем, что делал. Сергей это явственно почувствовал через обычно онемевшую связь. Азарт, интерес, радость. Так этого всего было мало в последнее время, что он как по ниточке пошел к источнику. — Что вы делаете? — спросил, не рискуя заглядывать в бумаги. — Рассчитываю траекторию ядра, — оторвавшись от своей работы ответил Николай Павлович. — В зависимости от того, как пушку разместить. — Баллистика, стало быть… — Да. Вы понимаете? Сергей неопределенно повел рукой. Когда-то понимал, конечно, но сколько с тех пор времени-то прошло. — А, впрочем, да, понимаете. Я вспомнил, — продолжил Николай Павлович. — Что скажете? Тут не совсем тривиальная задачка. Он указал на соседний стул, и Сергей сел. Посмотрел, наконец, в расчеты. Формулы были написаны тем самым размашистым почерком, что был у него на предплечье, чертеж словно по линейке рисовали, такой точный. — Вы большего числа рикошетов хотите добиться? — Да, но здесь, видите, рельеф не слишком удачный. Сергей задумался, как бы в таком случае поступил. В голове медленно всплывали уже забытые, казалось, знания из другой жизни. Мечтал же он когда-то учиться на инженера, и получалось у него… — А если выставить повыше, чтобы градус наклона был минимальный, и стрелять по прямой траектории, а не навесными? — Пробовал, — Николай Павлович подпер подбородок кулаком. — Ерунда какая-то получается. Пересчитать… Они пересчитали и нашли место, в котором Николай Павлович ошибся в первый раз, но ответ опять вышел кривой. Потом пересчитали еще раз и вспомнили, что не учли допуски, да и вообще тут лучше подойдет другая формула. Потом сделали поправку на калибр и на криворукость исполнителей, несколько раз пробовали перечертить начисто. Оба не заметили, когда заходила Наталья Федоровна, но очень порадовались, обнаружив на краю стола поднос с молоком и печеньем. Пушки оказались выстроены в идеальном порядке уже затемно. Бумаги были перемазаны чернилами и усыпаны крошками, Сергею казалось, голова у него чудом еще не кипит, но ощущение это было скорее приятное, чем болезненное. Рылеев восторженно назвал их сумасшедшими.