Бремя победителей

Прошлое Рождество Сергей не помнил. Полученная накануне рана была вроде несерьезной, но холод, неизвестность и мрачные мысли все же уложили его в постель. Мишель потом говорил, он бредил, вроде как звал кого-то — точно было не разобрать — сильно метался. Полковой врач опасался делать прогнозы, но болезнь продлилась совсем недолго. К десятому января Сергей уже сел в седло, еще через два дня повел полк в новую в атаку. Напоминанием о тех событиях остался только шрам на виске да мигрени на погоду — ничтожно малая расплата за то, что вообще остался жив. Теперь же, в канун Рождества одна тысяча двадцать седьмого года разлапистые снежинки падали на Петербург медленно и торжественно. Было тепло и безветренно, дым от печных труб стелился по земле. Сергей готовился отправиться на ночную литургию. Он все больше и больше становился официальным лицом, и его присутствие на празднике рядом с диктаторами было обязательно. На столе лежало три позолоченных яблока — по одному для Саши и девочек. Дети порядком расстроились, что провести праздник всем вместе не выйдет, но воспряли духом, когда Николай Павлович пообещал забрать их вскоре из Михайловского навсегда. Мысль про это «вскоре» уже не отдавалась болью в висках. Сергей, пожалуй, даже ждал того времени, когда сможет видеть маленьких Романовых каждый день. Казалось бы, чужие дети… Пожалуй, волшебство состояло именно в том, что они больше не были чужими. Он решил не брать экипаж, пройтись пешком, благо, путь был коротким. Из окон домов лился мягкий золотистый свет, сегодня все жгли свечи. Несмотря на поздний час на улице было полно народу, кто-то спешил, кто-то распевал песни. В соборе пахло ладаном, поблескивали оклады икон, хор пел, и от всего этого становилось легко и радостно на душе. Вокруг были люди, которых Сергей любил и уважал. Мысли о тех, кого нет рядом, не доставляли такой острой боли — здесь, перед лицом Всевышнего было легко поверить, что все они обязательно встретятся. В лучшем мире, если не суждено в этом — но встретятся обязательно. И все будет хорошо. Все будет хорошо. — Катрин зовет тебя к нам, — сказал после службы Сергей Трубецкой, когда они крепко обнялись и поздравили друг друга. — Будет общество, отпразднуем хорошенько. — Много народу? — спросил Сергей. — Найдется, с кем поговорить не про политику, — тот, почувствовав слабину, уже развернул их обоих в сторону выходы. — Признайся, отвык ведь за это время от обычных светских разговоров? Я вот отвык. А нынче даже Павел Иванович обещал Катрин держать себя в руках. Лютеранин Пестель на службе не присутствовал. Сергей не отказался бы увидеть его, поздравить. — Я бы не слишком надеялся, — пошутил он. — Ты разве еще не понял, что, если моя жена чего-то хочет, безопаснее покориться ее воле? — Тут спорить не решусь. Под бархатной перчаткой у нее железная рука. — Да, — Трубецкой кивнул, и то ли свет так упал, то ли что-то вспомнилось ему, но на лице у него на мгновение отпечаталось страдание. — Знаешь, год назад, собираясь на площадь, я зашел к ней попрощаться. Не знал точно, чем закончится тот день. Может, предчувствовал что-то. Она сидела у окна и вышивала знамя: шелковые нитки по белому шелку. Едва подняла глаза, словно я на минуту всего собираюсь отлучиться, и сказала: «Ты вернешься ко мне». Я чувствовал через связь, что она абсолютно спокойна. До сих пор боюсь спросить, что тогда было у нее в голове. Сергей кивнул. Муж к Екатерине Ивановне действительно вернулся. С раной в груди, которую сначала посчитали смертельной. Но, видно, одной ее воли оказалось достаточно, чтобы вернуть возлюбленного к жизни с самой гробовой черты. — Тебе очень повезло. — Не стану спорить, — улыбнулся Трубецкой, недобрый миг прошел, и он снова стал оживлен и весел. — Я счастливый человек. На улице похолодало, сапоги утопали в снегу по щиколотку. Лошади фыркали, готовые тронуться с места, у каждой из ноздрей валил пар. Екатерина Ивановна уже сидела в экипаже и прятала руки в муфту, чтобы не мерзли. — Серж! — воскликнула она. — Ты все-таки его уговорил! Забирайтесь скорее. Сергей Иванович, я так рада. — Попробовал бы я отказаться! Когда лица обоих Трубецких находились вот так близко друг к другу, было невозможно не заметить, насколько они похожи. Не отдельными чертами, а словно нездешним внутренним светом. Сергей увлекся этим созерцанием и не сразу заметил, что лица перед глазами расплываются. Он попробовал проморгаться, но ощутил только прилив дурноты. — Сергей? Что с тобой? — Трубецкой тронул его за плечо. — Останови… останови, — собственный голос показался далеким и слабым. На улице холодный воздух помог прийти в чувства. Сергей сделал несколько бездумных шагов, зачерпнул пригоршню снега, потер лицо. Мороз тут же начал пощипывать уши и щеки. — Что стряслось? Вам дурно? — Екатерина Ивановна сняла пуховую рукавичку и положила ладонь ему на лоб. — Не молчите только. — Мне нужно в Зимний, — сказал Сергей. Он сам не понял, откуда пришло к нему это знание. Сердце стучало в висках, гулко, тревожно — словно отсчитывая утекающие секунды. Трубецкие не задавали вопросов, переглянулись, кивнули друг другу. Екатерина Ивановна, хоть это было излишне, взяла его под руку и помогла дойти до экипажа, Сергей отстал немного, чтобы сделать указания кучеру. Путь был короткий и прошел в тишине. Дурнота то отпускала, то накатывала снова, становилось трудно дышать. Сергей только на минутку прислонил голову к стенке, а в следующее мгновение уже кто-то тряс его за плечо. — Мы прибыли, — сказал Трубецкой. — Идем. Катрин, поднимайся с нами, замерзнешь. Во дворце горело всего несколько окон, но Сергей слишком плохо знал расположение комнат, чтобы определить, кто же в этот час не спит. Охрана пропустила их без вопросов, но лица были встревоженные, никого здесь не ждали в такой час. Один из караульных помчался доложить капитану. Трубецкой опять отдал какие-то распоряжения — Сергей не вслушивался, шел, держась за стену. Его попустило, даже не качало почти, но из-за странной слабости все движения казались медленными и неловкими. Когда он вошел в гостиную, где обычно происходили их с Николаем Павловичем встречи, там уже ждал встрепанный и явно только что поднятый с постели секретарь. — Что… что значит ваш визит? — сбивчиво воскликнул он. — Потрудитесь удалиться! До Сергея только сейчас дошло, что могло прийти ему в голову. Как же, явились к арестанту, ночью, без предупреждения… — Дело срочное, — прервал он секретаря. — Мне нужно сказать своему суженному несколько слов. Пригласите его. — Но Великий князь спит! — Разбудите! — подал голос Трубецкой. Сергей поймал его встревоженный взгляд, покачнулся, силы стремительно таяли. Вошел капитан охраны, незаметный, но при этом незаменимый человек. Осмотрелся от двери, приказал секретарю: — Делайте, что велено. — Потом обратился к Сергею: — Не позвать ли врача? — Зовите, — кивнул Сергей. Он запоздало подумал, как глупо, должно быть, выглядит со стороны. Вот сейчас откроется дверь, войдет Николай Павлович, поднятый с постели по их дурацкой прихоти. Непременно выскажется на этот счет, не стесняя себя в выражениях. Потом нахмурится и спросит что-нибудь в духе: «Здоровы ли вы, Муравьев?». От врача вряд ли удастся отговориться. Время шло, и секретарь не возвращался. — Одну минуту, — первым не выдержал капитан охраны. Это сработало как спусковой механизм: подскочили разом все. Сергей не знал, где находится спальня Николая Павловича, поэтому просто пошел следом за капитаном. Анфилада комнат, поворот, ничем не примечательная дверь — распахнута настежь. Почти пустая комната, тяжелая кровать, склонившийся над ней человек, который что есть мочи трясет лежащее перед ним тело. — Не понимаю! — секретарь, увидев их, бросился навстречу, принялся заламывать руки. — Он не просыпается! Не просыпается! — Идиот! — рыкнул капитан охраны. Развернулся, не подходя к кровати, бросился бежать. — Врача! Сюда, немедленно! Он не пришел в себя, ни когда явившийся наконец врач отворил кровь, ни когда промывали желудок. Но дышал, это Сергей видел даже с другого конца комнаты, из кресла, в которое его усадили, когда пол стремительно бросился из-под ног, и где забыли. В комнате было полно суетящихся людей, и от мерного жужжания чужих голосов болела голова. — Болиголов, — выхватил он из общего фона. Мысли опрокинулись в прошлое, в затопленные солнцем античные Афины с их воздушной неземной архитектурой, финиками, белыми тогами и языческими праздниками. Почему он вспомнил это сейчас? Ах, да, да… Сократ. «Вы идёте отсюда, чтобы жить, а я — умереть». Он выпил чашу с болиголовом, таков был приговор суда. Кто-то вложил в его руку стакан с водой, в предрассветных сумерках Сергею на миг показалось, что она отливает красным. Он поднял глаза и увидел Екатерину Ивановну. — Вы устали, — улыбнулся она. — Вовсе нет. Простите, я все прослушал… — Ничего не ясно, — ее пальцы чуть дрогнули. — Он плох. Но врач говорит, надежда есть. Вы вовремя хватились. Сергей горестно усмехнулся. Коли бы вовремя… Николай Павлович был бледен, и без того резкие черты лица еще сильнее заострились. Он не метался, был тих и неподвижен, и это отчего-то пугало больше, чем мог бы испугать бред. Сейчас казалось, что все уже предрешено — слишком явный виделся на больном отпечаток смерти. Некстати вспомнились три яблока дома на столе — радость встречи, долгожданного праздника. Что будет дальше? Кто скажет Саше и Оленьке, что они теперь сироты? Он поднялся, покачнулся, словно пьяный. Хотелось выйти, наконец, отсюда. Хотелось не смотреть — не быть свидетелем чужого умирания. Не хоронить надежду на что-то хорошее. Давешняя анфилада показалась чудовищно длинной, непреодолимой. Он подошел к окну, долго смотрел, как светлеет, белеет, становится алой полосочка на горизонте. Только когда руки затекли, сообразил, что намертво вцепился пальцами в подоконник. — Боже, всезнающий и всемилостивый, пожалуйста, пожалуйста… Пусть все наладится, Господи, пусть он выживет. Пожалуйста, Господи, верни мне его, пожалуйста. Я так устал терять…