Бремя победителей

За годы после смерти матери Сергей успел позабыть, что такое жить в доме, где есть женщина. Не просто кухарка-поломойка, а хозяйка. Трубецкие не дали ему ни остаться в Зимнем, ни убраться домой. Сергей не вполне ясно соображал, когда они под руки вывели его на воздух и усадили в экипаж, потом вообще все смешалось, он отчасти пришел в себя, уже лежа в кровати, смог немного поговорить с Сержем, выпить крепкого и сладкого чая, а дальше то ли уснул, то ли потерял сознание. Он засыпал, просыпался, но был таким слабым, что не мог даже открыть глаза, потом снова проваливался в дрему. Иногда слышал голоса, иногда кто-то обтирал его мокрым теплым полотенцем. Не было больно, только очень мерзли руки и ноги, и тяжело было дышать. Связь вела себя странно, напряглась, звенела; Сергей не мог в своем полусне уловить с той стороны отдельных чувств, замечал только беспрерывное движение, пульсацию, словно не только душами они сейчас с Николаем Павловичем соприкасались, а даже сосуды с кровью у них были общими. Потом стало лучше. Ослаб напор, не было больше ощущения, что время уходит сквозь пальцы. Однажды Сергей проснулся от того, что чья-то холодная рука легла ему на лоб. Он открыл глаза. — Здравствуй, — сказал Мишель. В мундире, чуть встрепанный, еще розовощекий с мороза. — Здравствуй, — улыбнулся ему Сергей. — Ты снишься мне что ли? Тот покачал головой, разворошил холодными пальцами ему волосы. — Нет. Я только-только из Киева. Ну и новости тут у вас, кто бы подумал! Кажется, вовремя я явился, как считаешь? — Ты бы только знал… В тот раз они не проговорили долго. Мишель сказал, он заснул на середине фразы. Зато проснулся уже бодрым и полным сил, с абсолютно ясной головой, словно никакой немощи и не было. Был, кажется, вечер; Екатерина Ивановна дремала у окна над книгой. Сергей смог припомнить, что слышал ее голос чаще прочих, пока болел. Он встал, стараясь не шуметь, но на первом же шаге его повело, и пришлось хвататься за стул, а тот так душераздирающе заскрипел, что разбудил бы и мертвого. — Ой-ой, куда же вы! — воскликнула Екатерина Ивановна, поспешно откладывая книгу. — Вам рано еще. Шутка ли — столько дней пролежать. Ее маленькая, но сильная ручка легла ему на локоть, направляя к постели. Сергей не стал спорить и позволил себя уложить. — Простите за беспокойство, — сказал он и удивился, какой хриплый у него голос. — Какой сегодня день? Долго ли я здесь? — Неделю, — ответила Екатерина Ивановна, хлопоча у низенького столика. Там поблескивали разные скляночки и стоял кувшин с водой. — И Бог с вами, какое же это беспокойство? — А Мишель? Мишеля он единственного твердо помнил из всех последних дней. — Спит в соседней комнате, — она на минутку отвлеклась от своего занятия и посмотрела на Сергея ласковым и немножко насмешливым взглядом. — Просидел подле вас весь день, мы с Сержем насилу выгнали его передохнуть. — Для него, выходит, добрая традиция — дежурить возле моей кровати, — пошутил Сергей. На душе было светло. Не могло случиться ему рождественского подарка лучше, чем приезд Мишеля. Что, интересно, позвало его в дорогу? По тону последнего письма Сергей понял, что друг скорее отгрызет себе ногу, чем разлучится со своей ненаглядной возлюбленной. — Лучше бы это осталось отдельным эпизодом, чем традицией, — покачала головой Екатерина Ивановна. — Держите-ка, мы поили вас недавно, но коли уж вы так бодро себя чувствуете, воспользуемся доставшимся нам временем с пользой. Сергей принял из ее рук тяжелую кружку с еще теплым молоком и каплями. Тяжелой, вероятно, была она только для него, потому что плескалось в ней почти что на самом донышке. — Времени у нас достаточно, — покачал он головой, поблагодарив и сделав первый глоток. — Я чувствую. Все закончилось. Странное это было чувство — он сам его плохо понимал. Но Екатерина Ивановна ничего не стала спрашивать, только серьезно кивнула. — Отправлю утром записку в Зимний, если так. Он хотел спросить ее, зачем, но натолкнулся на старое воспоминание и понял. — Выходит, вот, что это было… Я, признаться, думал, что это больше сказки. — Дело в том, что вы не успели переплести руки. Иначе было бы легче, — она посмотрела в окно, погруженная в свои воспоминания. — Мне было легче. Ну же, пейте, пока еще теплое. Спорить с Екатериной Ивановной (Катрин, Сергей Иванович, достанет и просто по имени) было невозможно. Закапываться в невеселые мысли рядом с ней тоже не получалось. Сперва Сергей списывал это на свое немощное состояние, но потом заметил, что и прочие люди в доме Трубецких подвластны особому волшебству его хозяйки. — Да уж, — пошутил по этому поводу Мишель, — Сергей Петрович знал, на ком жениться. Воле госпоже Катрин не занимать, настоящая революционерка. — Я бы без нее пропал, — согласился Сергей. — Все эти организационные хлопоты… Армией легче управлять, можешь мне поверить. Вот ты знаешь, где в Петербурге взять голубей для церемонии? Я думал, все просто, мало ли в городе голубятен? А оказалось, они везде поголовно белые, как на свадьбу. Чего ты смеешься? Это ужасная проблема была! Друг сочувствовать и не думал — скрючился весь и почти лежал на диване от хохота. — Прости, — простонал он. — Я просто представил Его лицо, если бы с белым голубем… Сергею это смешным не казалось. Второго-то ему бы пришлось держать. — Я уже близок был к тому, чтобы самому наловить. Прикормить на площади да сетку накинуть. — И как? — Катрин, — улыбнулся Сергей. — Нашла, к счастью, все, что нужно. У нее талант все организовывать. — И командовать, — подхватил Мишель. Он, пожалуй, был слегка обижен на Катрин за то, что она прогнала его подальше от Сергеевой постели в тот самый первый день. Но, как и во всех других делах, Мишель не умел долго злиться, и отношения его с хозяевами дома не омрачила ни единая тучка. Потянулись чудесные радостные деньки. Сергей был еще слишком слаб, чтобы заниматься делами или выходить на улицу, но в целом чувствовал себя вполне неплохо, а Трубецкие вместе с Мишелем, поселившимся тут же, не давали ему заскучать. Его окружали музыка, разговоры, книги, воспоминания, часть из которых было восхитительно неприлично повторять в обществе дамы, но кого бы это смущало? Катрин точно нет. Двери этого дома словно отгородили его ото всех тревог и потерь, будущее отсюда тоже казалось зыбким, расплывчатым, словно ненастоящим. С Сержем, Катрин и Мишелем можно было быть только здесь и сейчас. И это было прекрасное здесь и сейчас. Сергей много спал, с аппетитом ел и в один прекрасный день с удивлением обнаружил, что хохочет над какой-то Мишелевой шуткой так, что болит живот. Давненько с ним такого не случалось, отвык, видно, смеяться. Хорошо же, что все-таки вспомнил обратно. Внешний мир напомнил о себе, когда Серж принес записку из Зимнего. Сергей сразу узнал почерк и порадовался, что Николай Павлович достаточно уже в добром здравии, чтобы лично что-то писать. А вот содержание записки его порядком озадачило. «Вы в праве злиться на меня» Он долго просидел, перебирая в руках сложенный лист бумаги и прислушиваясь к связи. С другой стороны доносилось только тепло живого человека, удивительно приятное — почти незаметное, если не обращать на него внимания, но вселяющее уверенность, если на нем сосредоточиться. Злился ли он? И с чего бы ему злиться? Не сам же Николай Павлович устроил им это неприятное испытание. Сергей это точно знал и даже не удивлялся своему необъяснимому чутью. Мишель подошел неслышно, как кошка, устроился на подоконнике, принялся накручивать на палец шнур от портьеры. — Ты мне в письмах ничего толком не объяснил, — начал мягко-задумчиво. — Неожиданно так все получилось. Теперь хоть расскажи, как тебя до алой ленты дойти угораздило. Ты же не верил в суженных никогда, говорил, каждый сам свою судьбу решает. Расскажешь? Или потом? Или не спрашивать тебя? Как ему было не ответить? Кому вообще, если не ему? — Мне предложили — и я согласился. Сам не знаю, правильно ли так, но видишь… Я подумал, что могу сделать… хоть что-то. Хоть чуть-чуть. — Будто ты прежде делал мало, — вздохнул Мишель. — Недостаточно. Впрочем, что теперь об этом? — Не жалеешь? — Сначала жалел. А дальше… Когда смотрю на него, как на человека, то, ну, человек и получается. Две руки, две ноги, ни рогов, ни клыков, детей своих любит, что-то читает, по лошади своей скучает, руки у него вечно мерзнут. И рад бы сказать, что он чудовище, но нет. Просто человек — как ты или как я. Я очень рад, что наши диктаторы приговор ему не подписали, хотя сам знаешь, уж я бы на их месте не сомневался. Мишель смотрел грустно и молчал, перебирал пальцами шнур. — Я от слов своих не отказываюсь, связь — враньё, для сентиментальных барышень история, — продолжил Сергей. — Нет никакой судьбы, чтобы так просто — и узы на всю жизни, дружба, уважение, любовь, чем черт не шутит. Но есть же сознательный выбор, когда в здравом уме и трезвой памяти становишься рядом с человеком, не потому что написано там что-то на теле, а потому что этот человек того стоит. — Великий князь стоит? — спросил Мишель. — Не знаю, — Сергей обхватил себя за плечи, стало вдруг неуютно, только связь по-прежнему грела. — Но хорошо, что мы оба живы, и есть время в этом разобраться.