Бремя победителей

ПОВ Юшневский Собрания Алексей не любил. Тихо ненавидел, на самом деле, но главное тут было слово «тихо», потому что на то, чтобы ненавидеть «громко», не хватало никаких сил. В голове с прошлого лета вертелись одни только фальшивые облигации, которые в диком количестве вбросил в оборот еще Наполеон и которые за прошедшее время никто так и не удосужился выловить. Иногда Алексей вообще отказывался понимать, как этот колосс на глиняных ногах под названием Российская Империя вообще умудрялся стоять и не качаться на ветру. С его прежнего места в армии казалось, что там, наверху, есть все-таки люди, которые не только радеют за отечество, но еще и что-то делают ему на пользу. Или, по крайней мере, знают, что нужно делать. Когда ему достались дела финансового ведомства, и он более-менее разобрался, как же оно работает, оказалось, что взгляд его на российскую действительность был чудовищно оптимистичный. А Алесей-то никогда не считал себя оптимистом. — Господин Юшневский, а вы-то что скажете? «Нам всем конец», — Алексей лениво представил, какой фурор произвел бы его истерический вопль, вырвись он на самом деле наружу. — Что же мне сказать? Война — это дорого, но вы и без меня это знали, не так ли? — Вот и скажите нам, насколько еще времени достанет, чтобы воевать без перебоев с поставками, — Павел потер усталые глаза. Алексей знал, что большие совещания тот любит не многим больше его самого и предпочел бы обсуждать дела только с компетентными в обсуждаемой области людьми, но что же тут поделаешь? Их сидело восьмеро: господа диктаторы, сам Алексей, генерал-губернатор Петербурга князь Оболенский, Мишель, который по годам и званию вполне тянул уже и на Михаила Павловича, но все равно оставался для всех Мишелем, Сперанский, будь он неладен, и Сергей Волконский. Более-менее живыми из всех выглядели Оболенский с Рылеевым, да Мишель, но тот и на смертном одре будет шутить и балагурить. — Хватит надолго, — ответил Алексей. С Павлом они эту цепочку уже не раз обсуждали, и никаких новых обнадеживающих фактов там не обнаруживалось. — При условии, что внутри страны экономию введем. — А если без крайних мер? — А если без крайних мер, лучше бы вчера это все кончилось. Присутствующие покивали. Все были военными, даже если кто уже и в отставке, и голодную армию представить себе могли. — Это очень удобно бьется с чудесными двадцатью восьмью пунктами, — подал голос Рылеев. Это уже притчей во языцех стало. Великий князь с его пунктами всех очень позабавил, правда, никто так и не посмеялся. — Не купили ли мы солому по цене пряников? — встрепенулся Волконский. — Требования там по большей часть разумные, а войну прекратить и нам сейчас на руку. — Смотря на каких условиях прекращать, — пожал плечами Мишель. На любых — знал Алексей. Военный гений Муравьева за летнюю компанию двадцать шестого года огородил от опасности исконно русские земли Малороссии, Волконский утихомирил почуявший волю Кавказ. Самое время теперь пустить в ход Мишелевы дипломатические дарования, чтобы заключить мир и остаться на завоеванных границах. — Я имел в виду, не слишком ли мало мы просим взамен, — прояснил свою позицию Сергей Григорьевич. Это уже обсуждалось и не раз. Волконский просто не присутствовал. Строго говоря, именно с этих обсуждений и началась эпопея с Муравьевым. Алексею это сначала бредом показалось, но теперь вот… Его, сказать по правде, когда про покушение узнал, аж потом прошибло. — С паршивой овцы, — поморщился Рылеев. — Больше получить и не получится. У нас в России сейчас, пожалуй, нет менее популярного Романова, чем Николай Павлович. Три чудом спасшихся Александра уже объявились, один Константин на Урале, два Михаила: в Лондоне и на Полтавщине. Я все жду, когда где-нибудь Павел Петрович вылезет, чего уж. Или Екатерина Алексеевна. А Николая свои же придушат, попадись он им. Как же, он ведь проиграл. Кому Николай проиграл было еще большим вопросом. Алексея, конечно, в Петербурге в тот момент не было, но со свидетельствами участников он ознакомился. Поворот фортуны ли, божественное ли проведение тогда все решило на площади, так для себя и не смог понять, зато был уверен: у Рылеева в тот день все висело на волоске, особенно когда Трубецкого ранило с первого же залпа. Все решила толпа. Обезличенная и пугающая, оказавшаяся между молотом и наковальней, под картечными залпами, она в едином порыве бросилась бежать с площади и просто смела собой правительственные войска. Ну а дальше Оболенский не растерялся. Не зря он стал генерал-губернатором. — Парочка верных ему все же найдется, — вставил Сперанский. Его от Кондратия Федоровича каждый раз ощутимо корежило. — И мы тут все очень надеемся, что эти лично преданные побегут к нам, когда дело будет сделано, — не заметил чужую колкость Рылеев. — В масштабах страны это вряд ли что изменит. Так что из-под ареста мы нашего пленника выпускаем, больше чтобы самим идиотами не казаться, чем ради какой-то особой выгоды. В масштабах страны это сыграет иначе. Люди не будут смотреть на имена (уж Кондратий Федорович в своем ведомстве постарается), люди увидят, как воплощенные монархия и республика переплетают руки, потому что, хоть и имеют разные взгляды, общего в них больше, чем разного. Будет красиво. — Если все пойдет, как надо, попробуем с его помощью рассорить польскую группировку со странами Священного союза. Нам сейчас только чужаков не хватало, — сказал Павел. — Муравьев-старший взялся заняться этим вопросом. Алексею этот выбор на должность министра иностранных дел ужасно не нравился. Впрочем, им вообще чудовищно не везло на министров иностранных дел весь этот год. — Так нас ждет пополнение? — хмыкнул Трубецкой. — Отрадно, что соблаговолили поставить в известность, Павел Иванович. — Не понимаю, отчего вы так возмущены, — прохладно проговорил Павел, и Алексей приготовился к традиционной уже стычке. Свояк Трубецкого очень помог им в самом начале, тут нужно было поблагодарить деятельный и проницательный характер Екатерины Ивановны: ухаживая за тяжело раненым мужем, та все-таки нашла время написать записку мужу сестры. Это многое решило. По крайней мере, представители иностранных дворов не ринулись все дружно к границе, когда отгремели пушечные залпы. Но и его силы оказались не безграничны. — Я возмущен тем, что вы решаете подобные вопросы единолично, только и всего. — Сегодня нет кворума, голосовать бесполезно. — Так и не сегодня нужно было голосовать, — развел руками Трубецкой. — Коли у нас все чудно складывается, и вот уже о мирных переговорах заговорили, может, пора обсудить созыв Парламента? Павел и Сперанский одновременно скрежетнули зубами. Алексей, прикинув, сколько сейчас будет стоить организовать выборы, мысленно к ним присоединился. — Представляю, кто там соберется, — непозволительно солнечно усмехнулся Мишель. — Первым же постановлением реставрируют обратно нам монархию, и что тогда? — Вето? — подал голос Волконский, будто и не был это риторический вопрос. — Очень неэффективный получится парламент! Рылеев, тесно взаимодействующий с областью слухов и общественных веяний, поджал губы. Алексей его мнению верил. — Я вам еще в двадцать третьем сказал, что вот так вот с парламентом не получится, — отчеканил Павел. — Вы тот вой слышали, когда речь пошла о крестьянской реформе? Дай им сейчас право голосовать, мы ни одно преобразование не проведем, и хорошо, если живы останемся. — А ведь что-то там против тирании на площади говорили, — как бы между делом бросил Трубецкой, глядя прицельно на Рылеева. — Про свободу, про Конституцию. — Вы, я вижу, поссорится хотите, — вздохнул Павел. Все молчали. Нельзя сказать, что слова Сергея Петровича никого не тронули. Лично для Алексея парламент был делом десятым — навести бы порядок, но и он понимал, что без него все их предприятие — не более, чем очередной государственный переворот. — Упаси меня Бог с вами ссориться, Павел Иванович, — протянул Трубецкой. — Хотелось бы просто надеяться, что мы с вами не очередная Директория. Мишель расфыркался и полез к сидящему рядом Оболенскому спрашивать, кто в таком случае будет следующим Бонапартом. — Вот ты и будешь, — переняв у соседа неестественную веселость, отвечал тот. — Ну нет! У меня есть занятие поинтересней! — И что же там за занятие? — Рылеев, видно, уцепился за шанс хоть немного разбавить горькое послевкусие разговора. — Зачем это вам мои интересные дела? Занимайтесь своими скучными. — Прекрати паясничать, — строго сказал Павел. Они иногда разыгрывали по ролям этюд «суровый старший брат отчитывает младшего дурачка». Алексей это не раз видел и точно знал, что Павел Мишеля не считает ни младшим, ни дурачком. — Во что еще ты успел влезть? — Хочу, например, выяснить, кто чуть не убил моего лучшего друга. Вы, кажется, не слишком-то этим вопросом озаботились. — Там и без тебя следователей хватает, — нахмурился Павел. — Или ты пронюхал что-то интересное? — Как знать, как знать, — усмехнулся Мишель. Алексею очень не понравился колкий любопытный взгляд, которым он за пару секунд окинул всех присутствующих. О Мишелевой способности читать в человеческих душах часто шептались еще на юге, как-то умел он подбирать ключик к любому, даже черствому и закрытом сердцу. Уж не искал ли он отравителя среди присутствующих? Но Мишель больше ничего не сказал.