Бремя победителей

Бенкендорф был первым человеком за последние дни, который не ввалился бесцеремонно прямо в спальню, а по-человечески попросил доложить о своем прибытии и остался дожидаться, примут его или нет. Это, разумеется, елеем умастило растерзанную Николаеву гордость. Ладно господа диктаторы со товарищи, но перед старым другом хотелось выглядеть достойно. Он уже пару раз вставал с постели и ходил по комнатам, но путь до гостиной все равно показался чудовищно длинным. Здоровым он преодолел бы это смешное расстояние, не задумываясь, но теперь почти висел на сопровождающем его офицере и весь взмок. Впрочем, радости встречи это не убавило. Он вполне искренне улыбался, борясь с последним порожком, хотел уже сказать что-нибудь беспечно-радостное, но тут натолкнулся на больной взгляд Александра и моментально сник. — Бросьте заламывать брови, — сказал он тоном, который подошел бы больше Муравьеву. Высвободил локоть из рук своего помощника. — Как видите, я совсем не умираю. Боже, как же ему хотелось сказать совсем другое! Да что сказать? Обняться и расцеловать бы по-христиански! Кто подумать-то мог, что им еще суждено свидеться? Скажи Николаю кто летом, что будет в его жизни такая замечательная встреча — он бы только зло пошутил, чтобы самому не расстраиваться. А вот оно как: Николай Романов принимает в Зимнем Александра Бенкендорфа едва ли не с личного благословения Павла Ивановича Пестеля. Чудны все-таки дела твои, господи! Бенкендорф, наверное, испытывал в этот момент схожие чувства, сделал несколько шагов вперед, неловко руками взмахнул, будто действительно хотел обнять, но в последний момент одумался, посмотрел Николаю за спину, где стоял мальчик из охраны. — Вы свободны, — чуть повернув голову, сказал Николай, и тот вышел, щелкнув каблуками. — Ну, здравствуйте, Александр Христофорович. — Здравствуйте, — хрипло проговорил Бенкендорф. — Дайте руку, пожалуйста. Тот не растерялся, пристроился рядом и помог дойти до кресла. Плюхнулся Николай туда без всякого монаршего достоинства — ноги совсем не держали. Бенкендорф сел напротив, не больше метра между ними оказалось, теперь хорошо было видно, что седины у него на висках прибавилось. — Рад вас видеть, — сказал Николай, отдышавшись, и остро чувствуя, что снова говорит не то. — Спасибо, что пришли. — Как бы я мог… — начал Александр, но Николай его остановил. — Не стану лукавить с самого начала, я позвал вас не только для того, чтобы разобраться в покушении. Тот подобрался, опасливо поглядел на дверь. На лице у него отпечаталась мрачная решимость. — Чем я могу вам служить? — Пока не знаю, — сказал Николай. — Думаю, столичные слухи вас не минули: скоро я выйду отсюда. Дальше сложно загадывать, но я хочу, чтобы вы были рядом. У меня… — он запнулся, мучительно подбирая слова, — сами знаете, у меня мало друзей — даже до переворота было мало. Я полагал вас одним из немногих. Просить всегда для него было тяжело — даже если вот так, почти по-дружески. Легче приказать, приказы ведь не обсуждаются. Николай поймал себя на том, что всерьез боится отказа. Глупость какая… Совсем он размяк в последнее время. — Я с вами, — Александр наклонился вперед, пристально посмотрел в глаза. — Можете полагаться на меня в любом деле. Он еще понятия не имел, что Николай собирается заставить его работать в одной связке с диктаторами. — Спасибо, — сказал Николай, не улыбаясь. Его потряхивало то ли от слабости, то ли от волнения. — У вас, наверное, есть вопросы. Я обещаю ответить откровенно. — Вас заставили? — спросил Бенкендорф. Поспешно. Давно, видно, об этом думал. — Вы о ленте? Нет. Мне предложили. Я согласился по доброй воле. Промолчал о том, что теперь, кажется, пойдет переплетать руки не только по доброй воле, но еще и с охотой. Если, конечно, Муравьев все же не передумает после всего случившегося. Странное это чувство — когда кто-то есть на твоей стороне. Попробовал один раз, и нет сил от него — такого — отказаться. Александр вряд ли поверил до конца, но удовлетворился тем, что получил. — И вы верите, что они сдержат свои обещания? — Когда я соглашался, то ничего не терял, — покачал головой Николай. Не было у него ничего такого, чем можно было бы купить себе жизнь — не после того, что случилось на Сенатской. — Сейчас у меня чуть больше поводов им доверять, по крайней мере, верхушке. — Вас выпустят из страны? — Об этом речь пока не идет. — Вот как… Николай попытался сообразить, что же сказал не так, и что из сказанного понял Бенкендорф. — Не хочу уезжать, — продолжил он мысль. — Всю жизнь полагал себя связанным с Россией. С чего бы теперь учиться новым трюкам? Окончить жизнь приживалкой при чужом дворе? Воевать против своей страны, чтобы вернуть трон? Странствовать бродячим художником? Уйти в монахи? Ничего из этого не было соблазнительным. Его воспитали русским офицером. — Я… понимаю, — сказал Александр. Он ведь тоже не уехал — ни из страны, ни из Петербурга. Может быть, и правда понимал? Они оба молчали и думали о невеселом. Всего год прошел — и столько горя, потерь. Невероятным казалось сейчас, что все это канет в прошлое, перестанет лежать на душе. — Ваши все живы? — Николай постарался припомнить, где были остальные Бенкендорфы, когда все началось, но не смог. — Все, — быстро кивнул Александр. — Милорадович… но о нем вы, наверное, знаете. За Алексея Орлова заступился брат. — Как все переплелось… Враги и друзья, свои и чужие. Как сделать так, чтобы своими были все и для всех? — Что вы все же намерены делать дальше? — Что смогу, — сказал Николай. — Это все еще моя страна. Мне обещали министерский пост, посмотрим, что из этого выйдет. — Сказать по правде, я отчаялся услышать какие-то обнадеживающие новости. Сложно было упрекать Александра в таких мыслях. Сам Николай считал благом уже то, что за прожитый год новая власть не совершила ни одной фатальной ошибки, после которой России бы не стало вовсе. Они ведь действительно хотели блага, эти добрые и смелые идиоты, не господину Пестелю в обиду. Кто сказал, что Николай справился бы лучше? — Придется нам с вами создать их самостоятельно, — улыбнулся он. — За последнее время столько нежданно-хороших вещей случилось, что я начинаю надеяться на лучшее. Александр вышел из Зимнего и пошел вдоль Невы. Дул сильный ветер, от реки тянуло холодом. Хотелось кричать. Николай Павлович… Как же больно было видеть его таким — усталым, загнанным в угол. Александр мог только восхищаться его выдержкой, позволявшей держаться со всем возможным достоинством в такой чудовищной ситуации. Сердце за него болело. Одно только и можно было — встать рядом и попробовать разделить бремя. — Как думаете, кто стоит за покушением? — Думать я могу все, что угодно. — У вас есть предположения? — Любой. Мое предположение: это мог быть любой. Дело не во мне. Тот, кто это сделал, убил Шарлоту. Вот этого я уже не могу забыть. Мои дети теперь сироты, никогда их больше перед сном не поцелует в лоб матушка. Хочу, чтобы вы нашли того, кто в этом виноват. Пусть заплатит. Следствие по поводу смерти — убийства! — Александры Федоровны велось скрупулезно — он уже успел ознакомиться. Проверили всех, кто только мог быть причастен. И ничего. Ничего. Бедняжка. Александр запомнил ее не испуганной даже — просто удивленной. В тот самый день, когда все еще не полетело в тартарары. Она приехала в Зимний вместе с детьми, розовощекая, маленькая в своей богатой черной шубке. Совсем не понимала, что происходит, почему на площади толпятся, почему барабаны, присяга совсем ведь не так выглядит. Надо было отправить их обратно, может, иначе тогда повернулось бы все на площади. Как трезво думать головой, когда напротив тебя бунтующая гвардия, а за спиной — жена и дети? Кто бы смог на Николаевом месте? Вот и он не смог. «Заряжай! Пли!» — а потом озверевшая толпа, бросившаяся по злому року не врассыпную, а прямо на них. Александра отнесло в сторону, он оказался возле Великого Князя Михаила Павловича, успел увидеть, как того стаскивают с лошади, тот пытается отбиться, но все равно падает, падает, и вот уже висок у него красный от крови. Он хотел было помочь, но какая-то женщина вцепилась ему в рукав, начала голосить, он отвлекся, попытался освободиться, и тут что-то тяжелое ударило в затылок. Очнулся он уже на земле, голова болела, ныли переломанные в давке ребра. Что его тогда спасло? Могли ведь и насмерть затоптать. Может, правильный тут был вопрос не «что», а «для чего»? — Здравствуйте, Александр Христофорович, — окликнули его. Александр вскинул голову, и только сейчас заметил, что рядом с ним идет молодой человек в партикулярном платье, но с военной выправкой. Давно ли, интересно, идет? Видно, слишком сильно он задумался. Год ведь почти не вспоминал… — Вы кто? — спросил он у этого штатского. Глаза у него были темные и хитрые. — Мишель, — ответили ему. — По крайней мере, так меня все называют. Фамилия моя Бестужев-Рюмин. Ах, да… Александр слышал. Представлял себе, правда, иначе: повыше ростом, пошире в плечах. Все говорили, если бы не его экспедиция на Кавказ, Волконский и Ермолов никогда бы не привели местные народы в чувство. Чем же он брал их всех, этот маленький воробушек? — Что вам нужно? — Идемте, — Мишель сделал приглашающий жест рукой. — На ходу мне будет проще соображать. Видите ли, у нас с вами есть кое-что общее. — И что же? — Дорогой человек. У вас свой, у меня — свой. Я чуть не потерял друга из-за покушения на господина Романова. Не морщьтесь так очевидно. В России теперь республика, никакой Николай Павлович больше не Великий князь и уж тем более не Император. Он трещал и трещал, словно сам уже был не способен остановиться, а Александр закипал. — Ближе к делу, пожалуйста, — процедил он, чтобы не сказать ничего лишнего. — Вы время мое тратите. — Простите-простите, — безоблачно улыбнулся Мишель. — Я вас задеть совсем не хотел. Я с миром пришел, принес, так сказать, лавровую ветвь. Вы ведь хотите его защитить? Александр остановился, посмотрел на Бестужева уже внимательнее. Попытался понять: угроза или нет? — Хочу, — ответил. — Я тоже хочу, — сказал Мишель. — Мой лучший друг говорит, он того стоит. Что-то было то ли в глазах у него, то ли в интонациях, но даже такая вот полупренебрежительная, фамильярная фраза отозвалась у Александра в костях, пронизывающий ветер и тот на миг перестал чувствоваться. — Вы знаете что-то? — А вы? Темные глаза смеялись. — Ничего пока обнадеживающего, — Александр решил не раскрывать до конца карты. — А я прошелся немного по городу, разыскал слуг, которых еще один мой хороший друг Павел Иванович рассчитал с волчьим билетом после смерти Александры Федоровны. — Выяснили что-то полезное? — Скажите-ка, господин Романов сладкоежка? — опять переменил тему Мишель. — Не знаю, — огрызнулся Александр. — Полагаю, что не больше нас с вами. Говорите же толком! — Я просто подумал: почему остались живы дети? Оказывается, Ольга Николаевна не любит гречишный мед, а Александр Николаевич слишком любит проказничать, так что частенько остается без сладкого. В тот вечер он подрисовал усы какому-то портрету. Почему никто не подумал об этом раньше?.. — Был сочельник, — начал Александр. — Да-да, когда это случилось с Николаем Павловичем, был сочельник, был вкусный час с медом и смородиной, и сначала словно бы захотелось спать, — покивал Мишель. — В наш прозаический век травят мышьяком, Александр Христофорович. Он убивает сразу и наверняка, его нужно меньше, и жертва не засыпает в родной кровати, чтобы перестать дышать во сне, а бьется в припадке, хрипит и брызжет пеной. Болиголов — ненадежный яд с отсроченным действием и ощутимым вкусом, который можно заметить, если ешь не горьковатый гречишный мед. У него есть только одно преимущество: он забирает жизнь ласково. — Очередной порыв ветра разметал его волосы, и полы плаща взметнулись, как крылья у птицы. Александру вдруг стало не по себе. — Подумайте на досуге, — продолжил Бестужев. — Кто хотел бы, чтобы они все умерли, не страдая?