Бремя победителей

Екатерина Ивановна придирчиво оглядела его, и, Сергей был уверен, будь ее воля, принялась бы смахивать несуществующие пылинки с одежды или поправлять воротник. Уже прошло то время, когда она помогала ему даже есть и умываться, но Катрин, видно, слишком уж хотелось заботиться. «Вам бы деток, — думал он. — Не было бы сорванцов счастливее». Потом прикусывал язык. Не дурак же он такие вещи говорить. — Вы точно решили? Может, завтра? Дождитесь хоть Сержа. И куда Мишель убежал, когда он так нужен? — Я и сам не заблужусь, — улыбнулся ей Сергей. Он прекрасно себя чувствовал. — Да и идти мне совсем не много. Она покачала головой, но только для порядка. Хотела бы по-настоящему, чтобы Сергей остался еще на денек дома — своего бы добилась. Больше тревожилась, знала ведь, куда Сергей идет. А сам он, наоборот, совершенно не переживал, даже ждал, пожалуй, предстоящей встречи — интересно было, что из нее получится. Отвечать на записку он не стал. Во-первых, Серж к ним почтовым голубем не нанимался, а во-вторых, попробовал Сергей тот ответ написать: только бумагу с чернилами извел, никак слова не складывались. Лучше уж по-честному, лицом к лицу. Вдруг и правда получится поговорить? Пока шел, прислушивался. Связь оживилась, затрепетала. Чем ближе было к Зимнему, тем легче становилось разобрать, что с той стороны происходит. В какой-то момент Сергей явственно ощутил: его заметили и теперь ждут. Николай Павлович сильно исхудал за время болезни, даже по одежде это заметно стало. Уголки рта опустились, волосы поблекли, нос как будто длиннее стал, хотя, казалось бы, куда уж еще. Когда Сергей вошел, он поднялся навстречу, и стало видно, что ноги его пока держат неустойчиво. Сергей замер на пороге, отмечая все эти скорбные изменения и не зная, что сказать. Слова вдруг закончились, и сердце в горле застучало. — Я рад, что вы живы. — Спасибо, что вытащили. Они сказали это одновременно. Боже. Тут же уставились друг на друга. У Николая Павловича было до смешного обескураженное лицо, но Сергей и на свой счет иллюзий не питал — тоже, наверное, стоит дурак дураком. Десять секунд это длилось… двадцать… Сергей с ужасом увидел, как у Николая Павловича начинают подрагивать губы… И тут будто что-то толкнуло изнутри, прокатилось от сердца до кончиков пальцев и вырвалось наружу. Они засмеялись одновременно, плохо понимая, чего это такое происходит и почему разом стало так легко. Сергей прислонился к косяку, ноги его не держали. Свои и чужие чувства пузырились внутри, но не мешали, как не мешает стук сердца или дыхание. «Как я раньше-то жил без этого ощущения? — пронеслось в голове. — Это же здорово так! Ни с чем другим не спутать». Николай Павлович от смеха окончательно обессилел и рухнул обратно в кресло. Плечи у него все еще ходили ходуном. — Здравствуйте что ли, — выговорил он, пытаясь взять себя в руки. — Проклятье, как же тяжело, оказывается, смеяться! — Здравствуйте, — ответил Сергей. — Вы дыхание задержите, может, отпустит. — Вас пока не слишком-то отпустило, — Николай Павлович сделал длинный выдох и утер заслезившиеся глаза. Был он теперь не такой бледный, как раньше. — Не стойте же в дверях, проходите. Если уж все-таки пришли. — Раньше я не мог, — зачем-то принялся оправдываться Сергей. Взгляд у Николая Павловича враз сделался грустным. — Как вы? — спросил он с беспокойством. — Мне о вас толком не рассказывали ничего. А через связь я сейчас почти не чувствую — общий фон только. — Все хорошо, — сказал Сергей. — Я в постели пролежал дней десять, но потом быстро поправился. — Десять? — было непонятно, много это или мало для Николая Павловича. — Да, даже заскучать не успел. — Что же, хорошо… Разговор опять затих, и Сергей понял, что если именно он и прямо сейчас не переступит через собственные дурацкие представления о вежливости, уместности, хорошем тоне и их якобы непростой ситуации, то до скончания жизни так и будет ходить по кругу, боясь ляпнуть лишнего и все испортить. Что, собственно, портить? Ведь еще и нет ничего. А чтобы появилось — нужно усилия приложить, сделать что-нибудь — или хоть сказать, но так, чтобы от сердца было, а не от головы. Голова-то уже запуталась совсем, что ей там хочется и чего она боится. — Я много всего передумать успел за эти дни, — начал он. — Вроде, столько сказать хотелось. — Да, — кивнул Николай Павлович. — И сейчас все перемешалось как будто. — Да. Ничего на ум не идет. — Но главное я сказал уже. Рад, что вы живы. Мне… так больно было, когда я думал, что все, что вы умрете. Сам от себя не ожидал. — Я слышал. Я не знаю, как. Уже там, откуда не возвращаются, где и бороться не хочется, а просто ждешь, чтобы все поскорее закончилось. Лишь бы закончилось. Но я слышал там ваш голос, смотрел вашими глазами, как утро над городом расцветает, и думал, что нет, еще поживу. — И вы вернулись, — Сергей сглотнул ком в горле. Каждое слово выцарапывать из себя приходилось. Словно даже не раздеваешься перед чужим человеком — а кожу с себя снимаешь. И опять в голове пронеслось: «Вранье про связь». Вранье, что понимаешь другого просто по движению души. Вранье! Надо словами. Надо говорить и слушать. Надо, чтобы не в мире фантазий, а вот в этом, прозаическом тварном мире другой человек сказал тебе: «Я живу, потому что тебе не было все равно». — Спасибо. — Да, — кивнул Сергей, впервые не ощущая желания поспорить. Это не было «спасибо, что спас мою шкуру», это было «спасибо» совсем иного рода — «спасибо, что был рядом, когда мне было страшно», «спасибо, что дал сил бороться». — Да. Пожалуйста. Боже, как же это было сложно! — Вы чувствуете сейчас, что гора с плеч свалилась? — спросил Николай Павлович. Вид у него был чуть осоловелый, очень усталый. — Действительно, — улыбнулся ему Сергей. — Проклятье, что нам мешало поговорить еще в ноябре? — Хорошо уже, что разговариваем сейчас, а не лет через пять. — С ума сойти! Я бы столько не протянул. — Все было так плохо? — Да, — не стал он лукавить. — Я только сейчас понимаю, насколько. Кстати, Павел мне вас сдал. Спасибо за Мишеля. Ему, пожалуй, сомнительное было удовольствие морозить нос по зимним дорогам и встречать рождество на почтовой станции, но мне, оказывается, очень нужно было его увидеть. Николай Павлович поджал губы. — Павел Иванович не умеет держать язык за зубами, — проворчал он, но Сергей чувствовал, что нет там обиды или раздражения. — Я за вашей спиной интриговать не собирался. Просто вы действительно не понимали, насколько все плохо, а мне было страшно за вас. Не придумалось ничего лучше. — Обещайте, что в следующий раз просто скажете мне. — Как угодно, — согласился Николай Павлович. — Если вы хотите, может, для начала перейдем на ты? Это было словно познакомиться заново. Сергей и раньше обращал внимание, что, если вытряхнуть Николая Павловича из застегнутого на все пуговицы мундира и усадить играть с детьми и собакой, символ самодержавия неумолимо превращается в обычного человека из плоти и крови. Оказывается, если пойти дальше и назвать человека по имени… Будет, конечно, незнакомцем этот человек, но почему бы и не подружиться с ним таким, если и он хочет дружить? — Здравствуй, — сказал он. — Меня зовут Сережа. — Очень приятно, Никс, — и незнакомец протянул ему руку. Пальцы были ледянющие, но это ничего нового. Зато рукопожатие оказалось сильным, ничем не похожим на хватку пережившего болезнь человека. — Так неловко, — признался Сергей, не разжимая ладонь. Казалось, может, согреется, если подольше подержать. — Привыкайте, это мое обычное состояние. Не соврал. Сергей уловил через связь хвостики не самых приятных воспоминаний. — Кто бы мог подумать, — усмехнулся он. — А так и не скажешь. — Мы ведь действительно мало знаем друг о друге, — фыркнул Николай, пальцы у него медленно теплели. — Да еще и неизвестно, сколько из того правда. — А что бы вы хотели знать? Ты бы хотел, — поправился Сергей. — Ох, трудно мне будет привыкнуть. Николай рассмеялся, наконец-то высвободил свою руку. — Вы рискуете получить список из двадцати восьми пунктов, — и тоже поправился: — Ты рискуешь. Двадцать восемь пунктов стали уже анекдотом в их кругах, причем говорили о них чаще с уважением, чем с издевкой. — Даже так? Знаешь, я на самом деле и не против. Только будь готов получить двадцать восемь вопросов взамен. — Что мне скрывать? Ты ведь и так у меня под кожей. — Жду списочек. Сергей поднялся. План родился у него в голове за считанные секунды, но какой это был план! Мишель бы оценил! — Куда? — вскинулся Николай. Ничего-то он не понял. Ну, да не первый Николай, кто рядом с ним ничего не понимает! — Полчаса у вас, пишите свои вопросы, — бросил Сергей уже от двери. — Дождитесь только. Никуда не уходите! — Муравьев, вы в своем уме? — Да! — рассмеялся он, и впервые за долгое время это действительно было правдой. Он задержался. Переоценил свои силы, да и подзабыл уже, где в Петербурге какие лавочки расположены. Но, что надо, все же нашел. Вернулся запыхавшийся и взвинченный от мороза. — С ума сойти, — только и смог проговорить Николай, глядя то на него, то на ящик. — Шампанское? Бутылки грохнули друг об дружку, когда Сергей поставил свою ношу на стол. — Где же списочек? — Я подумал, что интереснее будет импровизировать, — пожал плечами Николай. — Врач меня проклянет. Утром и вечером то порошки, то капли, а я, благодарный пациент, просто напьюсь ему на радость. — Мы никому не скажем, — отшутился Сергей. — Думаешь, после вот этого всего по нам не будет заметно? — Шесть бутылок на двоих — что тут пить? — Действительно что, — Николай нахмурился, застучал пальцами по подлокотнику. — Вспомнил! — наконец, воскликнул он. — Точно! Где-то я слышал эту историю. Как бы не от Трубецкого даже, но теперь не скажу уже, столько лет-то прошло. Мне рассказывали еще году так в восемнадцатом, как в Париже, на смотре, какой-то молодой офицер бегал за Императором с ящиком шампанского. И даже на гауптвахте не оказался, все смеялись, мол, дуракам везет. Сергей закатил глаза. — И вовсе не бегал. — Но речь ведь о вас? — Это первый вопрос? — Сергей достал из коробки два обернутых тряпицей бокала, открыл бутылку, вкусный дымок над нею вился, оставил подышать немного. — Почему бы и нет? Рассказывайте уже, — уперся Николай. — Что вас сподвигло-то на такие подвиги? Шампанское полилось в бокалы, Сергей сел, наконец, в кресло и вытянул ноги. Убегался, устал. Не до конца он все-таки поправился. Всплыла в голове на секундочку развеселая картиночка, как он после сегодняшних событий нога за ногу плетется домой к Трубецким, а там Катрин, а там Серж с Мишелем, и все смотрят на него так же скорбно, как тогда, на том счастливом и злополучном смотре. — Сподвигла меня, разумеется, дама, — сделав первый глоток, начал он. — Но не такая дама, о которой можно подумать. Вы, наверное, слышали о ней. Мадам Ленорман. — Гадалка? — нахмурился Николай. Он тоже отпил, устроил бокал на подлокотнике. Такой привычный был этот жест, всегда, видно, Николай так делает. Как только потом рукой не задевает, интересно? — Точно. Мы к ней все перебегали, пока возможность была. Ну и я пошел. С компанией, чтобы веселее было. А она смотрит на меня и говорит: «Вы умрете молодым». Все хохотать сразу, нам заранее сказать успели, что госпожа Ленорман в основном одни смерти и пророчит. И редко ошибается, потому что в наш неспокойный век умереть полегче будет, чем жениться или наследство получить. — Причем же тут шампанское? — Сейчас расскажу, — улыбнулся Сергей. Перед глазами у него стоял Париж и то невероятное время, когда казалось, нет для них в мире вообще ничего невозможного. Если ведь так подумать, ему тогда было меньше, чем Ипполиту сейчас, ребенок ребенком… Боже, нет, не думать об этом. Что же там? Ах, да, Ленорман. — Мне было жалко отдавать кровные су за то, что я и так примерно знал, — продолжил он. — Хоть повеселиться решил да друзей развлечь. Схватился за сердце, глаза на мокром месте: «Как? — спрашиваю. — И ничего нельзя поделать?». Она задумалась, карты достала, попросила вынуть там что-то, перевернуть, трубку раскурила, представляешь? С четверть часа такой концерт мы наблюдали, уже животы от смеха болели. И тут говорит она: «Поделать можно. Уверять не буду, что проще это будет, но, если выпьете вы вместе с императором, проживете долго». «В Сибири, — смеюсь. — Ну, или в крепости — как настроение у императора будет». — Не правда, — тут же влез Николай. — Быть такого не могло! Александр не стал бы… Вдруг смутился, понял, что и кому пытается доказать, и только досадливо поджал губы. Потянулся к бокалу. — Ну конечно нет, — поддержал его Сергей. Не хотелось сейчас старое бередить — у каждого из них покойников хватало, от которых душа болит. — Я и тогда так не думал. Максимум гауптвахта за нарушение устава. Ну да первая что ли она была б? Но смешное тут в другом. Гадалка наша, верно, не совсем понимала, где крепость находится, а где Сибирь. Сказала: «Может, и понравилось бы вам в Сибири. Главное ведь, чтобы сердце на месте было. Стоял бы тогда там город на берегу Золотого Рога». — Залив Золотого Рога? Это же в Стамбуле? — У мадам Ленорман было очень плохо с географией, как мы поняли. Бокалы опустели, и Сергей наполнил их снова, отставил в угол первую закончившуюся бутылку. — Но ваша ватажка любителей спиритизма все же приняла ее совет к действию, — усмехнулся Николай. — Да. Нам в тот же день объявили, что завтра смотр, и будет император. Все принялись прихорашиваться, а я помчался за шампанским. Что я терял-то, по большому счету? Нет, положим, от командира ему потом досталось по первое число. Долго пришлось при штабе сидеть да бумажки перекладывать. Скучно было — жуть. Но все же недостаточно, чтобы раскаяться. — Однако выпить с императором все же не вышло, — заметил Николай, в очередной раз приложившись к бокалу и возвратив его на подлокотник. «Как знать? — подумал Сергей. — Впрочем, нет, гадкая выйдет шутка». — Что же, — вместо этого сказал он. — Придется умереть молодым. — Но не сегодня, — улыбнулся ему Николай. — Давайте, разливайте дальше шампанское. Ваша очередь задавать вопрос, и я не очень готов отвечать на него трезвым.