Бремя победителей

Голова болела страшно. Николай со скорбной миной принял у доктора стакан с капельками, выпил, не кривясь, и медленно-медленно опустился на подушку. Для похмелья было еще рано, да и какое там похмелье? Видно, просто день был тяжелый. Нервы, переживания… уснуть бы теперь. Рановато они затеяли серьезный разговор, не слечь бы после него еще дней на пять, а уже ведь лучше стало… — Прикажу оставить вам стакан воды у кровати, — подал голос недовольно поджимавший губы Рюль. Сказать что-то грубое он бы себе, разумеется, не позволил, но вот так вот молча не одобрять — пожалуйста. — Да, — Николай прикрыл лицо рукой. Всего-то две свечки горело, но чувство было, словно песка ему в глаза насыпали. Раньше возле его постели постоянно кто-то дежурил, но в последние дни навязчивая забота тюремщиков стала порядком утомлять, и Николай отстоял свое право хотя бы спать в одиночестве. Кто-то из охраны, разумеется, дежурил за дверью, но то за дверью, не наткнешься на него взглядом, едва открыв глаза, а попить Николай уже и сам дотянется. Не умирает, право что. — Навещу вас утром. — Непременно… Чужой голос ввинчивался в мозг и отдавался болью по всей черепной коробке. Боже, неужели нельзя уже, наконец, замолчать и убраться? И непременно задуть свечи перед этим… Или господин доктор так мстит за то, что работы у него теперь снова прибавится? — Если ночью вам станет хуже… — … я позову на помощь, — покладисто закончил за него Николай. — И не станете ждать, пока станет совсем плохо. «Мне уже очень-очень плохо», — он понадеялся, что сказал это все же не вслух. Что уж там, все теперешние страдания были не напрасными. Если надо было бы, Николай и больше перенес, лишь бы разговор с Муравьевым (с Сергеем) все же состоялся. Без недомолвок и без предубеждения. Так, как могли они поговорить в свои шестнадцать-семнадцать, если признались бы о метках. Как тогда все могло быть проще! Как жаль, что такого «проще» ни для кого из них больше никогда не будет… — Расскажите о времени, когда были счастливы, — сказал Сергей. — Вот такой мой первый вопрос. Николай почти не задумывался: — Когда Саша родился. Страшно было ужасно: и за жену, и за ребенка. Помочь нечем, сделать ничего нельзя, даже рядом быть нельзя, и остается только ждать да посылать слуг справиться, как дела идут. Шарлота долго мучилась, Саша у нас большой получился, не то, что Оленька. Я чуть с ума не сошел, — он отпил из бокала, пьяные пузырьки лопались на языке. В желудке было пусто с утра, но алкоголь отчего-то не бил в голову. — Потом записку принесли. Приходите, мол, закончилось. Сын, здоровый, глотка луженая. Я его когда увидел, не поверил даже: как такой огромный мог в Шарлоте умещаться? Белый пушок на голове, ручки-ножки-пальчики, глаза смешные, голубые-голубые, но смотрят в разные стороны. «Он косой что ли?», — спросил у врача. Честное слово, мне все равно было, просто чтобы понимать. Тут Шарлота засмеялась: «Нет, конечно, — сказала. Уставшая такая, но гордая, довольная, волосы у нее от пота на висках вились. — Нет, это у всех младенцев так, он еще маленький просто». — Странно это было рассказывать. Нет ведь воспоминаний дороже у него в жизни. И вспоминать Шарлоту, вот такую, измученную родами, но живую и полную жизненной силы, с налившейся грудью и искрящимися глазами… С кем бы он еще мог этим поделиться, не испытывая острого чувства потери? — Она мне тогда его протянула, держи, мол, под головку только аккуратно, а Саша как давай орать. Он тепленький был, весь подвижный, словно вовсе костей в нем нет, легенький, но уже с характером. «Тише, — говорю. — Подрасти чуть-чуть, потом будешь командовать». А он возьми и замолчи. Устал, видно, уснул. Рождаться ведь тоже та еще работа. Я тогда его долго на руках качал, пока кормилица не отобрала. — И вот ему уже восемь, — улыбнулся Сергей. Он внимательно слушал, Николай, когда не погружался в воспоминания, видел, какой у него цепкий взгляд. Он ведь тоже сейчас ловил и переживал с ним отзвуки того счастья, и это… правильным что ли казалось… Ведь если не жадничать и не малодушничать, то и хорошо, что Шарлоту, маленького Сашу, его самого, перенервничавшего до икоты и обессилевшего от счастья, такими еще кто-то увидит и запомнит. — Почти девять, — поправил он. — В апреле день ангела. Боже, ведь скоро уже! Чуть больше месяца-то осталось… — Даст Бог, встретите его уже вместе. Он старался не загадывать на этот счет. Рылеев пока толком ничего не сказал про планы диктаторов. По-хорошему, скорее бы им с Сергеем уже руки переплести, да перестать всем глаза мозолить, но как теперь людям-то их показаться? У обоих вид цветущий — краше в гроб кладут. Это же такие пересуды: заставили-не заставили, может, вообще пытали. Общественное мнение — это не Александр Христофорович, который с первого раза понимает как надо, а не как хочется. — Жаль, с Рождеством не вышло, — он взболтнул оставшееся на дне бокала и допил. Пустой протянул Сергею, и тот понятливо наполнил его из новой бутылки. — Шарлота всегда ель наряжала, дома у нее была такая традиция. Детям на ветки вешали маленькие подарочки. Саша Ольге всегда доставал те, что повыше. — Мы во Франции тоже наряжали, — покивал Сергей, подлив и себе шампанского. — Здесь это как-то не принято, но там они стояли почти в каждом доме. Мама посыпала яблоки золоченой пудрой и привязывала ленты к хвостикам, а я потом развешивал со стула. — Расскажешь о своей семье? — Ну, нас целый муравейник! Николай удивился, как тихо стало, связь замерла. — Мухлёж, — скривился. — Я же чувствую. Не хотелось давить. Он и сам не знал, как отреагировал бы, задай Сергей по-настоящему неприятный вопрос. А тема семьи для того оказалась действительно неприятной. — С отцом у нас ровно, — сказал Сергей, и по действительно ровному тону Николай понял, что отца тот разве что терпит. — С кланом взаимная любовь. Дядюшки-тётушки, кузены — лучшие друзья, сестра в Москве. Мы раньше часто вместе собирались, потом судьба разметала, но письма, приветы, подарочки с оказией. Младших племянников я не видел еще, Катя, сестра, обещала приехать в Петербург летом, если все будут здоровы. Про братьев, — он допил залпом. — Про братьев… что и говорить… Это уж точно. О Косте и Саше он сожалел, конечно, не чужие все же люди… Но Миша… — Мне жаль. — Да, — Сергей отвел взгляд. — Мне тоже. — Не знаю, где Михаил похоронен, — выговорил Николай. — Говорили, тех, кого опознать не смогли, в общей могиле… Но как его было не опознать? Даже если лицо вдребезги, то мундир, ордена. — Вы писали генерал-губернатору? Этим вопросом он ведь занимался. — Мне ответили, что среди трупов на площади его не нашли. — С чего же тогда решили, что Михаил Павлович мертв? — удивился Сергей. — Не нашли — не значит, что не было. Полно свидетелей, кто видел его с пробитой головой, уже на земле, — Николай зябко повел плечом. Тошно было вспоминать. — Там было не выжить, если упал. Сергей нахмурился. Слышно было через связь, как в голове у него прокручиваются шестеренки. — Бенкендорф вот спасся, — наконец, сказал он. — Либо мы знаем не все, либо… Ох, озадачу-ка я этим Кондратия. Слишком уж они все спокойные, как для тех, кто понятия не имеет, куда канул возможный наследник престола. — Александра в последний момент адъютант выдернул из-под копыт его же лошади. Толпа… вас просто там не было. Он не верил, что Миша мог выжить. Хотел бы, искал в себе надежду — но не находил. Тот оказался как раз в месте самой сильной давки, зажатый со всех сторон. Спастись там — без шансов. Особенно, если на тебе голубая лента Великого князя. — Я не поверил, пока не увидел, — сказал Сергей, и злости в его голосе было столько же, сколько и горя. Если можно так ненавидеть, то только злой рок, ту ужасную их судьбу, по воле которой приходится любимым глаза закрывать. — Прости, не стану советовать. Как можно вообще, советовать такое? Но я не поверил, пока не увидел. — Давай дальше, — Николай снова выпил, чтобы только не смотреть ему в глаза. — Твоя, кажется, очередь? — Как скажешь, — тот не стал упрямиться. Задумался. Видно, ничего ему на ум не шло. — Есть у тебя любимая еда? — Не слишком ли это для нас просто? — Может, и не надо сложности искать там, где пока нет их? — Как скажешь, — отзеркалил чужую фразу Николай. — Впрочем, и здесь совсем уж просто у нас не будет. Я чай липовый люблю, смородиновое варение, гречишный мед, — пока говорил, лицо у Сергея все сильнее застывало. — Думаю вот теперь, не разлюбил ли после всего? — И как? — Не разлюбил. Я упертый. — Вот уж да! — Сергей отсалютовал ему бокалом. — Вот уж не поспоришь! Он распечатал еще одну бутылку, но разливать не стал. К чем торопиться, и так ведь было не плохо. — Я не хочу спрашивать о пустяках, — сказал Николай. — Но если не захочешь отвечать, то и не надо. Как ты оказался в заговоре? Не думал, что когда-нибудь представится возможность проговорить это вслух. Какого черта? Чего вам, господа офицеры, князья-графы-бароны, не хватало? Сахар был не сладкий? Недостаточно вольностей? Какого черта вы нас предали?! — Как же я не отвечу? — усмехнулся Сергей. — Не отвечу, значит, в убеждениях своих сомневаюсь? Или жалею? Нет, нет. Если хочешь знать, я расскажу. Пообещай только прежде, что мы после этого не рассоримся. — Не могу, — сказал Николай. — И что спорить не стану, тоже не могу. Но мне важно это услышать. И лучше уж от тебя, чем от господина Пестеля. «Ты будешь бережнее». Сергей вздохнул. Стал он вдруг словно моложе. Исчезла усталость последних лет, и на Николая посмотрел бойкий мальчишка, готовый предложить выпить самому императору. — Что ж, может, и пожалею, что начал, — проговорил он. — В заговор я пришел, потому что там были сплошь хорошие люди. Те, кому я верил, и чьему мнению доверял. Половина — еще и родня. Мы сначала просто хотели честно и с пользой служить отечеству. — А после? — Поняли, что вот такие мы к черту отечеству этому не нужны! Что чувство ранга давно важнее чувства собственного достоинства. Что пристало нам только вовремя начальству салютовать да радоваться удаче своей - родиться в дворянской семье. Думать, сомневаться, улучшать - все не нашего ума дело. Будто и нет разницы, дворянин ты или крепостной. Каждый по-своему не свободен, только и всего. - Выходит, прав вам не хватало. - Еще скажи, что жемчуг мелкий да крем не сладкий, - обиделся Сергей. - Стране нужны были реформы, с этим-то ты можешь согласиться? Не восемь секретарей, которых Александр Павлович, царствие ему небесное, называл министрами, не беззубый Сенат, не толпы бюрократов. А вместо этого все зациклилось на воле одного лишь человека. Великого человека, но все же... Помнишь ли, что сказал после Семеновской истории? — Не помню, — сказал Николай. Что там было, после того бунта? При чем здесь чья-то там воля? Слушать, конечно, было тошно. Больнее всего, что была в этих словах часть правды. Значит, вот так это видели господа офицеры. Печально. Печально. — Я Милорадовича тогда просил за нас, — охотно пояснил Сергей. — Ты рядом стоял, и мы сцепились, конечно. Ты сказал мне тогда: «Высочайшая воля и есть закон». Хоть сейчас себе признайся: у императора Александра было семь пятниц на неделе. Сегодня конституция Польше, завтра восстание в Испании подавлять, послезавтра юродивых принимаем, четвертого дня планируем либеральные реформы. — Он делал, что мог. Саше было непросто — это Николай точно знал. Но он держался, как мог, грех будет его упрекать. Делал, что был в силах, заботился о России больше, чем о себе. — Он был просто человек из плоти и крови, — словно прочел его мысли Сергей. — Не приносил ему ангел вестей, как будет хорошо и правильно. Эта ноша не для кого-то одного, Николай. Каждый человек должен сам быть за себя в ответе. — Каждый должен — не каждый может. Бог назначил иначе: Саше все русские были, как дети. — Как видишь, — он горько усмехнулся. — Бог в этот раз был на нашей стороне. — Порядок проиграл хаосу. Не уверен я, что есть в этом что-то божественное. — Шампанское горчило. — Думаешь, одни вы были горазды изобличать государственные язвы? Законы систематизировать никто до вас не догадался? Планов по отмене крепостного права не было? Только не решаются такие проблемы военным переворотом. Год вы уже у власти, и не слишком-то кому-то жизнь облегчили. — Война. — Всегда война будет. А не война — так голод, болезни, наводнения, пожары. Что угодно другое. Не подождет весь остальной мир, пока вы свои прекрасные реформы проведете. Николай замолчал. Сумрачно уперся взглядом в стену. Проклятье, отставить это глупое неуместное сейчас нытье! Что сделано, то сделано, теперь уже просто необходимо, чтобы прошли эти преобразования. В пустую что ли все это было? Столько горя — и все зря? — Надо было и дальше ничего не делать? — Ну, что-то вы сделали. Живи теперь с этим что-то, если получается. Сказал — и прикусил язык. Лишнее, злое, не стоило так говорить. Он Сергею смерти не желал — и даже не в том было дело, что успел привязаться, просто… Сергей и сам по себе заслуживал всего самого хорошего. — Прости, я не то хотел сказать… Они помолчали. Остро хотелось загладить вину, но Николай не знал, что мог бы сказать или сделать. — Я не злюсь, — первым отмер Сергей. — С самого начала понятно было, что не договоримся. Но… вот так вот. Ты спросил — я ответил. — Спасибо, — не покривил душой Николай. — Мне и правда хочется вас понять. Не согласиться — так хотя бы просто знать. Дальше? Что-то шампанское у нас совсем не пьется. Сергей послушно приложился к бокалу. — Тоже, если не хочешь, не отвечай, — предупредил он. — Мне тоже очень важно тебя понимать. Как ты представляешь свое будущее теперь? Николай рассмеялся — легко и даже радостно. Как с готовностью Сережа мог отстаивать свои идеалы, так и он мог, не кривя душой и не слишком задумываясь, ответить на такой вопрос. — Для меня ничего не изменилось, — сказал он. — Моя жизнь с самого начала и до конца принадлежит России. Вы затеяли большое дело, и, думаю, сами еще не представляете, насколько оно большое. Я приложу все силы, чтобы Россия его пережила.