Бремя победителей

Солдатская каптерка была светлой и просторной, с теплой печкой и широким столом у окна, куда свободные от службы ребята успели натащить разной снеди. Мишелю выделили почетное место во главе стола, налили крепкого чаю, мол, не побрезгуйте. Он и не думал. Поднялся сегодня ни свет, ни заря, вертелся битый час в городе, нигде маковой росинки не перехватил. Чего бы теперь от еды отказываться? — Ну что, ребята, — спросил он, отхлебнув из простой, объемной кружки. — Собираетесь уже? — А то, — покрутил ус один, самый бойкий. — Собираемся, ваше благородие. — Хочется, стало быть, вам бывшего великого князя охранять? Для того и пришел, собственно. Для того и болтал больше часа сначала с капитаном Ершовым, а теперь вот и с рядовыми. Сердце было не на месте, хотелось самому все проверить. Самый бойкий, Ефим его звали, не стушевался и кивнул, стрельнул глазами на притихших товарищей. — А то, — сказал. — А чего бы и нет. Охранять, чай, не великая работа. А если совсем уж по совести, ваше благородие, то мы за капитаном Ершовым и в огонь, и в воду. Хороший у нас командир, а, братушки? Те дружно загудели, и Мишель отхлебнул еще чаю, удовлетворившись таким ответом. Ершов ему и самому понравился. Сложный он был, интересный, вроде незаметный, обычный до бесцветности, но в нужный момент волевой, решительный, подчиненным с ним спокойно было. В обществе тот, по словам Сержа Трубецкого, никогда не состоял, да и офицерский чин только-только успел выслужить к двадцать пятому, но на Сенатской, когда пушки дали залп, не растерялся. Теперь уже не скажешь, как дело повернуться могло, но вполне может быть, что Романов был обязан нему жизнью. Мало ли что толпа? А так, в окружении штыков, арестованный, но хоть жив остался. — Не поспоришь, командир у вас, что надо. Мишель цедил чай и смотрел. Искал ненависть на лицах или, может, что другое. Ершов лично поручился за каждого из подчиненных, кого собирался взять с собой за город, но у Мишеля все равно кончики пальцев зудели. В Зимнем, в сердце Петербурга — одно, а в Царском селе… А ну как у кого-нибудь из этих, проверенных, взыграют внезапно верноподданнические чувства? А ну как прикажет им Романов арестовать Сережу, Ершова и прочих офицеров? Нет, здесь ошибки быть не должно. Пока сам не убедится — не успокоится. — А здоровы-то все? Может, чего не хватает? Солдаты заулыбались в усы, и Мишель по одним только этим улыбкам понял, чего тут кому не хватает. — Да все на ногах, вроде. Скучно только, может, и станет теперь слегка повеселей? На то, что вдали от Петербурга, под первыми лучами весеннего солнышка станет повеселее, рассчитывали не только подчиненные Ершова. Врач Романова тоже был настроен весьма решительно. Целую докладную записку написал, что, мол, свежий воздух, прогулки и правильное питание поставят его пациента на ноги быстрее любых порошков и капель. Врачебная необходимость вступала в противоречие со здравым смыслом но, что самое удивительное, смогла каким-то образом одержать верх. В целом Мишель был с врачом согласен: такое лечение и Сереже бы не помешало, но опасно, опасно… Он успокаивал себя тем, что проверит все до последнего гвоздя в лошадиной подкове. Лично. Паша с местными интриганами пусть стерпят уж такое недоверие. — С Сергеем Ивановичем уж точно не заскучаете! Все согласно закивали. Сережина репутация после последней летней компании говорила сама за себя. Солдаты любили, офицеры уважили. Служить у генерала Муравьева стало синонимом «вернусь из боя живым». Сергей славился тем, что берег людей. С ним было не страшно. Ох, знали бы они… Мишеля перемены в друге и пугали, и радовали. Сегодня утром он оставил Сережу на его прежней квартире, где тот вместо того, чтобы собирать вещи, бродил по комнатам, перекладывал с места на место мелкие вещи, рылся в письмах, подолгу замирал у окна и глядел словно внутрь себя. Рассеяно улыбался, иногда хмурился, но скорее от того, что не мог разобраться с чем-то непонятным и важным, чем от грусти или тревоги. Вряд ли он сам до конца понимал, что с ним происходит. Мишель понимал. Башку свернуть Романову хотелось от этого понимания. Одно останавливало — Сережа расстроится. — Только б Николай Павлович секретаря своего малохольного с собой не потащил. Ну, напыщенный же жук, — доверительно сообщил Ефим. — Ей-ей, потеряем мы его где-нибудь под кустом, важного такого. С утра здесь рыщет, не уймется никак. — А вы его тоже чаем напоите, — подмигнул Мишель. — Да с бараночкой. Нервная работа у человека, вот и мечется. — Да голова у него нервенная, а не работа, — покривился другой. — Чаем его поить… Скажете тоже, ваше благородите. Побрезгует же. Не по чину. — Не выше же он полковника! А я вот пью. — Вы — дело другое. И так много за этими словами стояло, что у Мишеля сердце сжалось. Больше года уже прошло, четырнадцать с лишним месяцев, а каждое напоминание — ножом по сердцу, пуля навылет. Не зря все было! Не зря кровь, не зря пушки! Все — не зря. Что бы там Сережа ни думал. Ему простительно, несладко ему пришлось, не дай Бог кому стольким близким в один день глаза закрыть. Но это главного не отменяло: в России скрипнул и сдвинулся с места столетиями застывший механизм, миллионы и миллионы новых людей появилось: свободных, равных, что сами себе теперь хозяева. С ними такими и полковнику пить не зазорно, и вообще никому, хоть императору, будь он не ладен! — Долго тебе служить-то еще, а, Ефим? — спросил Мишель. — Всего ничего, — под общий гогот ответил тот, и глаза у него чуть блестели. — Теперь-то всего ничего. А дальше — воля. И Мишель еще раз подумал о том, что все было не зря. Из Зимнего он вышел ближе к полудню, обернулся, когда почувствовал между лопаток чужой взгляд. Романов смотрел на него из окна. Чуть хмурился, руки сложил на груди. Эта поза была смутно знакома, и Мишель с раздражением сообразил, что видел зеркальную не далее, чем утром. Он улыбнулся, тронул угол шляпы, чуть наклонил голову, приветствуя. Романов заторможенно кивнул и перевел взгляд. Мишель проследил направление и увидел в отдалении невысокую массивную фигуру. Ах, да… Не его, значит, высматривал у окна самый проблемный в России заключенный. С Бенкендорфом они поравнялись примерно на том же месте, что и в прошлый раз. Разве что погода теперь была не в пример лучше. Ветер утих, солнце вспомнило, что март скоро. — Вас ждут, — не удержался Мишель. — Торопитесь, к обеду опоздаете. Бросил наугад, но все же попал. Видно, была у Александра Христофоровича с Романовым договоренность. — И вам доброго дня, Михаил Павлович, — имя Бенкендорф выделил. Он единственный был человек на свете, который так к нему обращался. Бенкендорф, конечно, задеть хотел, но Мишелю вообще-то нравилось. — Ох, простите, какой я сегодня невежливый! — Вы встречались? — с кем, уточнять не стоило. — Нет, я навещал капитана Ершова. — Он не плут и не дурак, — скорее даже с одобрением кивнул Бенкендорф. — Впрочем… все равно лучше бы им остаться в городе. — Не буду спорить. Перевезти в Зимний оранжерею было бы проще, чем волочиться куда-то таким табором, — он изобразил усмешку. — Но скажу вам по секрету, господину Рылееву зачем-то очень надо, чтобы в ближайшие недели ни Сергея, ни… — он не стал усугублять, — ни вашего друга с детьми в столице не было. Вопрос был решен, они не могли на это повлиять. Оставалось только жаловаться друг другу на дурные предчувствия. До чего он дожил… Раньше ужаснулся бы такому взаимопониманию с Александром Христофоровичем, а теперь вот почитал за единственного, можно сказать, союзника. — Подробности вы знаете? — Откуда бы мне? — Вы обычно удивительно осведомлены. «Вы меня похвалили или поругали?» — хохотнул в душе Мишель. — Не в этот раз. Поделиться с вами, если разузнаю что-нибудь стоящее? — Не стоит. «И почему я вам так не нравлюсь?». — Воля ваша, — не стал он упрямиться. — Может, тогда расскажете, как продвигается расследование? Договор был ничего друг от друга не скрывать, чтобы не приходилось делать двойную работу. Мишель поначалу опасался, не станет ли Александр Христофорович придерживать важные сведения, но тот еще ни разу не попался на жульничестве. Третьего дня вот прислал записку с именами всех аптекарей в городе, которые так или иначе попадали в поле зрения полиции. В продаже ни у кого из них болиголова не нашли, но то в продаже, может, где в столе для особых клиентов и стоял бутылек. — Проверяем, — досадливо поморщился Бенкендорф. — Рутина. Ничего нового. У вас? — Поеду провожать Сергея, загляну к бывшей гувернантке Ольги Николаевны, она нашла работу и уехала из Петербурга. — Все сплетни собираете? — Вокруг Александры Федоровны крутилась туча народу. И что же? Никто ничего не понял? Все говорят, гувернантка была умная. Служанки, поварихи, прачки, няньки и лакеи — Романов всех, кого мог, отослал к жене и детям, старался сделать жизнь в заключении для них комфортнее. Может статься, собственноручно выдал убийце пропуск. Или нет. Мишель чуть не проклял все на свете, пока встречался с каждым и выслушивал по десятому кругу, как никто ничего не знает. Как их только во дворец набирали, таких невнимательных? — Что же, пожелаю вам удачи, Михаил Павлович. Бенкендорф глянул ему за плечо, на стены Зимнего. Отсюда, Мишель был уверен, нельзя было разглядеть долговязую фигуру в окошке. Впрочем, есть такие обстоятельства и такие люди, когда видеть необязательно — ему ли не знать? — Благодарю, — улыбнулся он. Что же, чем-то ведь заслужил Романов таких друзей… — Я все думаю вот над чем, — добавил, уже сделав шаг в сторону, — как полагаете: когда яд попал в мед? Уже во дворце или раньше? Видно, он невольно сказал глупость, потому что на лице у Александра Христофоровича явственно проступило изумление. — Во дворце, разумеется, — проговорил тот. — Я ведь проверял. — И не сказали? — Я записку об этом к делу приложил, — сварливо заметил Бенкендорф. — Всю еду со стола Николая Павловича сразу опечатали. Медики потом мышей ею кормили. — На кухне мёд был без болиголова? У Мишеля мысли разбегались в голове. Он стольким людям за эти дни в глаза заглядывал — и ничего, ничего. Пропустил он убийцу? Не там искал? — Да, самый обычный. — Проклятие… Они постояли молча, в полном взаимопонимании. — Что же, пойду, — нарушил молчание Бенкендорф. Его ждали, ему, в отличие от Мишеля, предстояли сейчас только приятные хлопоты. Плюнуть на все, отложить встречу с Пашей, нырнуть под арку, пройти два квартала и оказаться на квартире у Сережи — звучало заманчиво. Тот, наверное, сейчас воюет с писчими принадлежностями, укладывает их в дорожный ящик, или, может, читает. Денщик уже должен был закончить со сборами. Мог бы выйти чудесный вечер. К Мишелевой радости Сережа впервые за долгое время взялся за гитару. Нашел где-то у Сержа, придирчиво подкручивал колки весь вечер, потом порадовал их с Катрин парочкой разбитных песенок времен службы в партизанском отряде. Потом надумал сыграть что-то лирическое, начал, сбился на четвертом аккорде, прижал ладонью струны, чтоб не дребезжали и улыбнулся удивительно солнечно, словно пять лет скинул: «Забыл, — сказал удивленно. — Ну ничего себе! Забыл. В голове звучит, а пальцы не помнят. Вот это я даю!». И сомнений у Мишеля не было, когда он смотрел в это просветлевшее лицо: вспомнит. Может, и не сразу, но наверняка. Оттаял, наконец, слава тебе господи! — Не задерживаю, — улыбнулся Мишель. — Доброго дня. И пусть это день действительно будет добрым!