Бремя победителей

Сергей проснулся, когда его тряхнули за плечо. Не заметил, как задремал прямо за столом, подперев голову кулаком. Что-то он читал… Или письмо собирался написать… Кому же? Мысли путались; в последние дни сосредоточиться толком ни на чем не получалось. Смотреть внутрь себя сейчас было интереснее, чем на внешний мир. Следить, как причудливо переплетаются свои и чужие чувства, как долетают иногда обрывки мыслей. Особенно забавно было, когда один из них бодрствовал, а второй спал. Николаю часто снились формулы, ровные линии, какие-то построения, Сергей однажды взялся записывать, но запутался даже быстрее, чем устал; иногда сны расцвечивались, были слышны обрывки мелодий и женский смех. Совсем редко приходили кошмары, но у кого теперь их не было? В плохие дни Сергею снилась метель, конское ржание и одинокий выстрел, он не видел ничего, кроме летящего в лицо снега, но точно знал, что этот выстрел означает — и просыпался от душащего ощущения беспомощности. Невосполнимой потери. Николай же в кошмаре раз за разом вглядывался в мертвые лица и искал то самое. Никогда не находил — и Сергею всегда казалось, что, если бы нашел, даже изуродованным, со следами мучительной смерти, стало бы легче. А так — вечное ожидание худшего. Ни погоревать, ни утешиться — только искать и искать, точно зная, что впереди только боль. Он потер глаз и зевнул. — Что же вы за столом-то, Сергей Иванович? Неудобно же. Прилечь бы вам? Разобрать постель? Они все отчего-то думали, что Сергей одной ногой в могиле. Смотрели — будто с опаской, не начнет ли он умирать прямо сейчас. И с чего бы? Сергей, положа руку на сердце, себя просто прекрасно чувствовал. — Оставь, — он глянул на часы и снова зевнул. Пол дня псу под хвост. Вроде же только утро было, а уже к четырем. Денщик обиженно поджал губы и усы у него смешно встопорщились. — Совсем себя не бережете, — забубнил, принялся сметать со стола несуществующие крошки. — Смотреть больно. — Неси лучше чаю, — сказал ему Сергей. — И сапоги почисть, я уйду потом. Помимо чая, разумеется, Евсей и булок притащил, и варенья, и всякой прочей снеди, что на скорую руку смогла собрать квартирная хозяйка. Пахло вкусно, Сергей не отказался. Через связь он чувствовал, что Николай тоже занят чем-то неважным, но приятным. Может, разговаривает с кем-то или рисует. Попытался прислушаться — смог разобрать несколько слов, низкий голос, рубленные фразы. Бенкендорф? Потянулся было сильнее, но получил словно бы щелчок по носу. Так кошку отгоняют, когда под руку лезет. «Ну!» «Отстань» Слышимый через связь чужой низкий голос поменял тональность, в нем послышался тревожный вопрос. — Нет, нет, — слова Николая разобрать было намного проще. — Ничего страшного, это связь. Очень непривычно. Непривычно, а не неприятно… Пожалуй, самое точное определение. Он обещал, что появится сегодня на квартире у Павла. Тот за все время с Рождества только отправил ему короткую записку, мол, поправляйся, Мишель тебе в помощь. Видно, был очень занят и, судя по тому, как быстро и тихо спроваживал Сергея из Петербурга Рылеев, в занятиях его было мало приятного. Кондратий, к слову, оказался там же. Он — и еще многие из общества. Сергей рад был их всех видеть. — Завтра в путь? — Алексей Юшневский отсалютовал ему бокалом. Они долго не виделись — несколько месяцев уж точно — и сейчас Сергею показалось, что если и стоит переживать за чье-то здоровье, то в первую очередь за Алексеево. — Тоже мне путь, ехать-то недалеко. — Зато надолго, — мрачно пророчествовал друг. — Ты-то хоть объясни, чего ради нас отправляют, — попросил Сергей. — Мне что-то не слишком верится, что Кондратий так уж о нашем здоровье печется, что врача послушал. Юшневский сощурился, глянул на Рылеева. Тот трещал, как всегда, окружив себя слушателями. Находиться в пучине событий для него было естественно и приятно. — Может, и печется, — дернул плечом. — Мне почем знать? Сергей вздохнул. Политиком Юшневский стал даже более скрытным, чем был заговорщиком. — Они ждут кое-кого, — сказал Алексей, когда Сергей уже и не ждал. — Может статься, очень зря старую императрицу выпустили из страны, — он снова нахмурился. — Но ты не слышал ничего. Наша троица знатно расплевалась, когда пришло донесение. — Можно подумать, они до этого ладили… Оба рассмеялись. Кому, как не Алексею, было знать, насколько невыносимым мог быть Павел и насколько сложно договориться между собой радикалу Рылееву и центристу Трубецкому. Сергей не сомневался: будь хоть у одного из них возможность подвинуть остальных — триумвират распался бы в тот же миг. А уже в следующий — Россия опрокинулась бы в пожар настоящей гражданской войны. — Предпочту радоваться уже тому, что у нас все еще есть кому писать донесения, — сказал Сергей. Новость его не напугала, но покоробила. И хуже всего — он был уверен, что связь не позволит скрыть ее от Николая. А если не она — то совесть. — Заслуга твоего отца, если я все правильно понял, — Алексей снова пригубил вино. — Ты был прав на его счет. — Славно, — Сергей сказал и отвернулся, заскользил взглядом по лицам людей в зале. Что же, отец в Петербурге. Не зашел и не написал, даже не оповестил, что вернулся. Сергей не слишком ждал, конечно, но… «Не грусти» О глупо улыбнулся. Наверное, именно ради этого люди переплетают руки лентой — никогда не быть одному, даже перед лицом тяжких мыслей. Каково было маме, когда у них с отцом это перестало работать? Каково было отцу, когда она умирала? — Оставлю тебя, — сказал Алексей, подхватываясь с места. Взгляд у него стал острый и алчущий, как у лисицы. Сергей проследил, куда же тот смотрит, и заметил только вошедшего в залу Сперанского. Со скорбной физиономией, как всегда. — Разумеется. Сперанский, увидев Алексея, изменился в лице и, кажется, хотел даже дать деру, но в последний момент взял себя в руки, изобразил участие и приготовился слушать. Эти метаморфозы немного примирили Сергея с бренностью бытия. Он не долго оставался в одиночестве — слишком многие хотели поздороваться. Первыми подошли Трубецкие, потом он сам подсел за стол поиграть в карты, перемолвился парой слов с Павлом, тот очень живописно сожалел, что не может приставить Сергея к делу прямо сейчас. Когда начало совсем уж темнеть, заявился Мишель, тут же собрал вокруг себя интересующихся и принялся рассказывать о своей поездке на Кавказ. Сергей сначала тоже слушал, но потом заметил в толпе Евгения Оболенского. — Хотел вас спросить, — сказал после теплого приветствия. — Про ночь четырнадцатого декабря. Генерал-губернатор Петербурга кивнул. — О чем речь? — Меня интересует судьба Великого князя Михаила. Я так и не понял, что там произошло на самом деле. Все в один голос говорят, что он мертв. — Так и есть, — сказал Оболенский. — Его просто позже опознали. — Почему же? Оболенскому, видно, не особенно радостно было это вспоминать. — Толпа постаралась, — признался тот. — И лошадь. Но толпа больше. Я сам не видел, но доложили — нашли его в одном исподнем. Трупы начали в темноте разбирать, сразу его не заметили. Потом беспорядки в городе, мы готовились к обороне, Рылеев носился, как заведенный, я отправился Петропавловскую крепость штурмовать. Словом, сутки-двое я вообще про это не вспоминал. — Как же потом? — спросил Сергей, когда собеседник замолк, слишком глубоко нырнув в воспоминания. — Лица там не было, — покривился Евгений. — Любовница опознала по шраму на ноге. — Любовница? Тот пожал плечами. — Не матери же было это показывать. Старший брат, суженый ваш, сам с больной головой лежал. Да и кому шрамы и родинки знать, как не любовнице? Сергей, пораздумав, кивнул. Бедная женщина… Он еще помнил, как судорожно перебирал в голове приметы и молился-молился-молился их не найти. Никому бы не пожелал. — А могила? — Братская. — И их больше десяти, — наконец-то понял Сергей. Трупов было много — это он знал. Кого-то узнавали родственники, кто-то так и остался безымянным. Таких набралось несколько сотен, и их хоронили за счет государства за городом. Подводы с покойниками тянулись к месту несколько дней, вот и вышло, что могила была не одна большая, а несколько маленьких. — Вы для Николая Павловича спрашиваете? Сергей кивнул. Через связь уловил чужую горечь. Хотел бы сказать в ответ «Не грусти», да только сам бы себе в нос бы дал за такие слова. — Я когда ему ответ писал, не издевался и не врал, — сказал Оболенский. — Вины с себя не снимаю. По-хорошему, не должно было так получиться, но есть, как есть. Михаил Павлович в одной из братских могил, а в какой точно, никто нам уже никогда не скажет. Они распрощались. Сергей еще с кем-то поговорил, а потом его поймал за руку Мишель. — Что-то не нравишься ты мне, — сказал тот, заглядывая в глаза. В груди пекло. Сергей знал, что чувства не его — не совсем его, но этот разговор всколыхнул то, что вроде бы улеглось за прошедший год, и теперь свое накрадывалось на чужое, а чужое на свое. — Уйдем? — попросил он. — Да, конечно, — согласился Мишель. — Сейчас только попрощаюсь с Павлом за нас обоих. Уйдем-уйдем, а дальше к тебе, ты сыграешь мне, наконец, мы выпьем и наговоримся впрок. Куда ты опять надумал от меня удрать, предатель? Ну уж дудки, так и знай, буду приезжать к вам каждую неделю. Привозить сплетни и выпить чего-нибудь, как в старые добрые времена. Ты еще взвоешь, начнешь как раньше ныть, мол, не пора ли тебе в полк, Мишель, пока полковник нарочного не прислал. А я рассмеюсь тебе в лицо и скажу, что я теперь сам полковник и сам себе командир. Смешная выйдет шутка, как тебе кажется? Сергей слушал его и чувствовал, что от этой смешной и легкой болтовни ум за разум заходит, а боль в груди затухает. Слушал — и думал, чем же заслужил в жизни такой замечательный подарочек…