Бремя победителей

Когда Николай был совсем ребенком, стоял у них с Мишей в детской шкаф, а в шкафу — игрушки. Солдатики, сшитые из лоскутков куклы, керамические зайцы, балерина из фарфора, сабельки, пистолеты, барабан и игрушечная дудка — много разных. Какими-то играли часто, другие доставали по случаю, когда просил кто-то. А на самой верхней полке стояла шкатулка с леденцами. Детям ее было и со стула не достать, леденцы няня выдавала только за хорошее поведение, и шкатулка эта была объектом притяжения всем Мишиных дум. И как-то однажды так вышло, что остались они с братом одни. Тот ныл, давай, мол, достанем, и Николай полез. Цеплялся за полки, перебирался, как по лестнице, влез уже почти до самого верха, и тут вернулась их нянюшка. Стяни она его просто с той верхотуры, может, и обошлось бы все, но нянюшка всплеснула руками, заголосила, Николай обернулся, потом глянул вниз и испугался. Вцепился в опору, стал перебирать ногами, но все же не удержался и упал на спину. А сверху на него опрокинулись все их игрушки с верхних полок. Вот примерно так же, как тогда, он теперь себя и чувствовал… За какие-то несколько дней связь усилилась в разы. Если раньше до него в основном долетали отголоски чужих страданий, то теперь в голову в любой момент без предупреждения мог ворваться ворох самых разных чувств от Сергея. Удивление, радость, печаль, симпатия, надежда, обида — и дальше, дальше, все, что только можно себе представить. Сам Николай был… спокойнее. Для него вообще необычным было столько разного и сильного за день почувствовать. Он уже и не знал, как выразить то, что внутри происходит. И тяжело, и радостно, и нафыркать хочется, мол, прекрати это на меня вываливать, и… … в конце концов, коробка с леденцами тогда тоже на Николая упала. Заехала прямо в лоб, здоровенная шишка потом была на том месте, но каким же довольным он себя чувствовал в куче любимых игрушек и с леденцами для брата. Связь неожиданно показала ему мир, каким он его раньше никогда не видел. Был тот мир совсем не таким стройным и понятным, как в Николаевой голове, но зато таким… ярким? праздничным? дружелюбным? Как можно было на такое фыркать? Разве что, когда Муравьев уж совсем стыд терял. Он заметил это впервые, когда разговаривал с Александром Христофоровичем. Тот зашел, чтобы вместе пообедать и заодно обговорить дела перед отъездом. Николай видел их встречу с Бестужевым недалеко от Зимнего и полюбопытствовал, что у них за общие дела. — Трудно сказать, — Александр задумчиво размял пальцы, — я вам так сразу и не отвечу, что он ко мне привязался. Предложил помощь в расследовании покушения, но помощи я, признаться, пока не видел. — Но он не вредит? — спросил Николай. Он широким жестом вычеркнул из списка возможных убийц всех, непосредственно связанных с триумвиратом. Стал доверять им, как можно доверять хорошим, честным врагам. Может, зря? — Упрекнуть его в чем-то мне тяжело. Бегает по городу, со слугами болтает по пятому кругу. Бесполезно, но не вредно. — Муравьев его очень ценит. Александр кивнул. — Его и господа диктаторы ценят. Убей, не пойму, как Бестужев проворачивал все то, что ему приписывают. Но он указал на одну странность в расследовании — я бы, пожалуй, и внимания не обратил. — Странность? — Сказал, в наш просвещенный век травят мышьяком. — Неужели? И тут Николай почувствовал, что разговор их перестал быть приватным. Сергей, видно, дремал до этого или занимался чем-то, требующим концентрации внимания, а тут освободился, потянулся к нему, как это стало привычным в последние дни, и неожиданно провалился глубже, чем Николай хотел бы пустить. Стоило усилий не закрыться резко и наглухо — так случалось несколько раз, было это всегда неприятно, почти больно. Получилось. Резкое и требовательное «Отстань» — и Сергей отпрянул, но не сбежал. Остался теплой искоркой на краю сознания. Александр встревоженно окликнул его, тряхнул за плечо. — Вам нехорошо? Что стряслось? Не нужно ли врача позвать? — Нет, — поспешил он успокоить. Устал от врача и постоянного надзора — не хотел лишний раз того видеть. — Ничего страшного, это связь. Очень непривычно. На лице у Бенкендорфа отразилась внутренняя борьба. Тот, очевидно, хотел расспросить, как обстоят дела, но не чувствовал за собой морального права и не знал, уместно ли. — Мы много общаемся в последние дни, — решил проявить откровенность Николай. Немного неловко было, комком в горле давило чувство, будто говорит лишнее и тем ставит себя в уязвимое положение. Но так ведь, кажется, и заводят друзей: честность на честность, добро на добро. Александр был Николаю очень нужен, настолько, что стоило и потерпеть. — Связь — не так уж и плохо. Тот кивнул, тоже, видно, смутившись. — Сергей Иванович и правда может гарантировать вашу безопасность? Николай повел плечом. — В какой-то мере. Он правда хороший человек и не желает мне зла. Впрочем, надеяться на одну лишь связь в этом вопросе было бы самонадеянно. Бенкендорф кивнул. Такой ответ его устроил. — Должен признать, так можно сказать без малого о каждом, кто сейчас держит в своих руках власть. Общался намедни с Пестелем, и, уж насколько я к нему отношусь без всяких симпатий, но должен признать, что человек на своем месте. Но когда они собираются все вместе… — Вам нет равных в том, чтобы наводить порядок, — улыбнулся Николай. — Помню вашу работу после наводнения. Может статься, именно вас им и не хватает? — Наводить порядок в стане заговорщиков? Вот уж незавидная работа. «Зато, должно быть, веселая», — подумал он и услышал, как от этой мысли заливисто смеется у него в голове Сергей.