Бремя победителей

Новости о Мише неожиданно подкосили. Вроде не узнал он ничего нового — и все же, это было тяжело. Не надеяться. Не искать. Не иметь возможности прийти на могилу. Разве что в молитвах поминать, но Николай так мало молился за последний год… Вера утешения ему не давала. Иногда и вовсе казалось — бог его оставил. Потом боль утихала, на смену ярости приходило смирение, и жизнь становилась выносимее. «Упокой, Господи, души раба твоего Михаила, раба твоего Константина, рабы твоей Александры…» Он понял, что не хочет продолжать. Сергей чувствовал вину за его состояние. Звал, пытался поделиться своей уверенностью и чем-то похожим на предвкушение, но был не в лучшем состоянии после разговора с Оболенским, так что сам больше заражался от Николая, чем помогал ему. Отъезд назначили на очень раннее утро, и в ночь перед ним Николай решил не ложиться в постель вовсе. Все равно вряд ли смог бы заснуть. Бродил от окна к окну, глядел на опостылевший пейзаж, корил себя за слабость… Будущее виделось в мутной дымке. Какое оно там будет? Не зря ли все? Эти вырванные с кровью компромиссы… «Все будет хорошо, — звенело колокольчиком на том конце связи. — Веришь? Веришь? Я обещаю». Кто вас надоумил в таких вещах клясться, Сергей Иванович… «Верю». Он старался. Они оба знали, как же это было тяжело. В результате наутро обоим было неловко при встрече. — Ждем Кондратия с детьми, и можно ехать, — сказал Сергей, откашлявшись. — Да, хорошо, — Николай не поднял на него глаз, так и остался сидеть в кресле. В глаза словно песка насыпали, и он бездумно тер то лоб, то переносицу. — Садись пока, погрейся. На улице, кажется, мороз. Окна все заледенели, и фонари через них светились оранжево-желтыми кляксами, а прочего и вовсе не было видно. Сергей молча сел напротив, через связь хорошо ощущалось, как зудят слова у него на языке. В другое время Николай бы не оставил это просто так, но сейчас говорить не хотелось, и помогать Сергею он не стал. — Не хотел быть для тебя черным вестником, — наконец, решился тот. — Прости. Молчать в ответ было жестоко. — Я и так знал, что Миша мертв, вины твоей в этом нет. И ничьей нет. Может статься, Мишины убийцы рядом с ним в братской могиле и лежат. — И все же… «Мне так жаль. Мне не все равно» — Не надо, — попросил Николай. Это так хорошо было: сказать — и быть уверенным, что просьбу выполнят. — Как скажешь. Они сидели в тишине, и постепенно боль начала стихать. Не то, чтоб лучше ему стало, просто спокойнее, даже пальцы потеплели. — Не знаю, как ты это делаешь, но спасибо, — сказал Николай. — Сам не пойму, с чего так разнервничался. Сергей сладко зевнул. — Да я вроде… — последние слова утонули в следующем зевке, — прости, задремал. Знаешь, а я будто бы и рад, что из Петербурга уезжаю. Хоть и недалеко, а все равно. — Не любишь столицу? — Отчего же? Просто ожидание это, живу с ноября, как муха в янтаре, вроде и жизнь вокруг течет, а все кажется, что мимо меня. — Я тоже скучать по Зимнему не буду, — кивнул Николай. — И хоть куда, но лишь бы отсюда подальше. Долгие месяцы заключения. Положа руку на сердце — очень мягкого заключения, но все равно так уже тошно было в этих стенах. Со двора послышались голоса и стук копыт. Сергей улыбнулся. — Ну вот и все. Николай снова потер глаза — уже не столько от боли, сколько просто от усталости. — Да, — сказал. — Идем? На лестнице они встретились с Рылеевым. Был тот отвратительно бодрым для такого раннего утра. Поднимался им навстречу и постукивал своей тростью по перилам, будто марш исполнял. — Доброго утра, господа, — почти пропел. — Рад встрече. Ершов последние распоряжения отдает, скоро поедем. — Как, и вы с нами? — спросил Сергей. — Решил, отчего бы нет. Провожу Александра с Оленькой. — Надеюсь, без левретки? — вяло пошутил Николай. Он успел привязаться к этой псине за все долгие почти семейные вечера у Рылеевых, а Ольга ту и вовсе обожала. Рылеев рассмеялся и принялся рассказывать, как горько вчера дети прощались со своей любимицей. — Но тут еще пол беды, — продолжил, вклинившись между ними и прихватив обоих под руки. — Мои дамы, видите ли, снова учинили мне прибавление в семействе. Возвращаюсь вчера со службы, и что бы вы думали? Котенок. Мелкий рыжий обормот. Откуда, — спрашиваю, — сей житель? Жена с дочерью, разумеется, опускают очи долу. Да я и так знаю, — Кондратий Федорович посмотрел сначала на Сергея, потом на самого Николая и победно закончил: — Из самой глубокой помойной канавы, разумеется! — У жены вашей доброе сердце, — вступился за дам Сергей. Николай и в лучшие времена не был любителем светской болтовни, а сейчас и подавно не хотел с ними шутить и любезничать. Он все ждал, когда появятся дети, но те, похоже, остались в карете. — Был страшный соблазн подарить котенка вам, — не стал спорить Рылеев. — Но он успел расцарапать Александру руку, так что Ольга Николаевна Овидия теперь не жалует. — Овидия? — Вы бы его видели, глаза истинного римлянина. Во дворе было людно. Охрана, лошади, несколько карет. Кондратий Федорович указал на ближайшую ко входу. Дети сидели рядышком и дремали, завернутые в одну общую пуховую шаль. Напротив них поместились две женщины, одна из них была няней, а вторую Николай не знал. — Идемте, — сказал Рылеев. — Наша вон та. Он махнул тростью в нужную сторону и первый же пошел вперед. — Зачем же все остальные? — спросил Николай. Он безумно не хотел в карету — холодный, пьянящий свободой воздух наконец-то взбодрил его. — Расскажу по дороге! — обернувшись, крикнул Кондратий Федорович. Сергею сказал что-то на ухо выросший из-под земли Ершов. Выглядел тот, словно тоже ночь не пал. Николай кивнул ему — за прошедшее время он научился уважать своего непосредственного тюремщика. Тот тоже поздоровался и склонился, приглашая. Николай своей нерасторопностью, видно, путал чужие планы. — Чего он хотел? — спросил Николай, пока они с Сергеем шли вслед за Рылеевым. — Предупредить, — ответил тот. — Мишель не придет. Мы сговаривались встретиться. Николай еще раз окинул взглядом двор, то, как кучкуются люди в разных углах, нервно повел плечами. Сергей поймал его руку. — Что-то не так? — Рылеев едет с нами неспроста, — что-то царапало в мыслях… Бенкендорф бы сразу все понял, но Николай был и вполовину не таким умным и внимательным. — Что-то происходит. — Ты боишься? — Сергей моргнул. — Нет, не боишься, я чувствую. Просто не понимаешь. Я тоже. Ты прав — что-то… — Здесь мы в любом случае не останемся, — прервал его Николай. — Идем. Они покинули Зимний в молчании. Рылеев возился со своей тростью и глядел в окно. Николаю казалось — тот высматривает кого-то. Молчаливый Кондратий Федорович нравился ему еще меньше, чем болтливый. Минуты текли, стало светать. Через узкое окошко кареты Николай видел только кавалериста из сопровождения и немного улицы. Он стал разглядывать вывески, прикидывая, где это они сейчас. Когда понял — занервничал уже по-настоящему. — Ну, говорите уже, — подал голос Рылеев. — Мы едем не в Царское село, — сказал Сергей. Тому, видно, вдоволь перепало от Николаевых чувств — был он бледен и напряжен. Рылеев кивнул, улыбнулся — насквозь фальшиво. — И куда же? — все же не выдержал Николай. — В безопасное место. Имение одной моей родственницы, — Кондратий Федорович замолчал, наслаждаясь эффектом. Говорить ничего сверх сказанного он явно не собирался. — Вы объяснитесь? — Я должен? — Да! — вмешался Сергей. Николай чувствовал его негодование. — Какого черта? Уж будьте так добры, растолкуйте нам. Он не волновался — был скорее ошеломлен, неприятно удивлен. Но и не злился — обижался за обман, но все-таки доверял Рылееву. Николай решил, что лучше бы союзникам разобраться между собой — он бы послушал. Рылеев не дал ему такой возможности. — Вас убить хотят. Покушение, теперь второе. Третьего дня вскрылась подготовка еще к одному. Пестель обещал ему не играть в темную… Что же, грош цена, значит, была тем обещаниям. Александру Христофоровичу хоть сообщили? Николаю большого труда стоило, чтобы мысль разгребать дела за триумвиратом перестала тому так уж претить. Бенкендорф только снова в деле себя почувствовал, как бы не испортили всё игры господина Рылеева. — Вы ничего мне не сказали, — ответил ему Сергей. — Зачем бы мне вам это говорить? Меры приняты, все обошлось. — Чудно! Вас что, Павел Иванович покусал? — Нет тут ничего чудного, — куда серьезнее ответил Рылеев. Хоть улыбаться перестал. — Я не знаю, откуда утекают сведения. Вы, пока в карету не сели, тоже были под подозрением. — Я?! Кондратий Федорович, вы, видно, в нос хотите получить. Его слова остались без внимания. — Императрица-мать мне писала, — продолжил Рылеев, глядя на Николая. — Она знает то, что могут знать только очень близкие к вам люди. Мать с невесткой бежали из страны, пока в Петербурге шли бои. Успели вывезти кое-что из бумаг Александра, насколько он знал. Мама… да, она бы могла вести какую-то свою игру. Что она сейчас думала о нем, пошедшем на сделку с убийцами двух ее сыновей? — Кто-то в моем окружении сообщается с Прусским двором? — С чего вы взяли, что ваша мать в Пруссии? Куда бы еще она могла направиться? На родину невестки? К кому-то из сестер? Николаю было сложно угадать, как сложилась ее судьба. — Предположил. Я не прав? — Как знать, — холодно улыбнулся Рылеев. Он достал из-за пазухи конверт, протянул. Николаю хватило беглого взгляда, чтобы узнать свой собственный почерк. «Дорогая матушка, я жив и здоров…» — Я этого не писал, — проговорил он, холодея. «…мне удалось выторговать…» «…двадцать восемь пунктов…» «…Рылеев не доверяет никому, но Трубецкой в душе все еще монархист…» «…Муравьев опасен…» «…опасен…» «…необходимо как можно скорее устранить…» Он никогда бы не доверил такое бумаге, но формулировки, образ мысли. Он мог бы такое написать. В ноябре. Может — еще в начале декабря, когда выдался какой-нибудь совсем уж плохой день. Позже — нет. Нет-нет-нет. Он так не думал и не писал. — Бумага, что вам выдавалась, — проговорил Рылеев. — Вы знаете, ее считали. Все листы пронумерованы. Сколько чистых, сколько лежит в столе. За прошлый год шесть исчезло без следа. — Я мог бы их сжечь. — Нет, не могли. Специальный состав. Они бы страшно дымили. Он почувствовал себя зажатым в угол. Совсем как тогда, на площади. Впереди — каре восставших, позади — все, что он любит и ради чего живет. Молот и наковальня — и никак не уйти из-под удара. Стало трудно дышать. — Черт возьми, Кондратий Федорович, вы либо скажите прямо, либо молчите вовсе. Что за намеки? — чужой голос доносился словно через толщу воды. Возможно, в этот раз между ним и неотвратимым злом была тоненькая-тоненькая преграда. Но, Боже, как же хорошо было не оставаться с этим один на один. — Вы мне скажите, — светлые глаза Рылеева стали почти бесцветными в мягких утренних сумерках. — Лжет ли ваш суженный, что не писал? Сергей опешил. — Что? — У вас общие мысли и чувства. Это так устроено у людей, если Тот, кто раздает метки, их сводит. Моя жена пусть хоть сто раз мне расскажет, что Овидий голубых кровей, я-то точно знаю, что она сама его из канавы выловила. Так лжет или нет? — Я не знаю, — Сергей нервно посмотрел на Николая, потянулся через связь, ища поддержки. — Я чувствую что-то, но не так, чтобы точно такие вещи знать. — Так проверьте. — Как? — Используйте связь. Мысли, чувства, память. — Нет! — Вы издеваетесь? — они заговорили почти одновременно, потом очумело уставились друг на друга. — Я не лгу, — продолжил Николай. — Но лезть себе в голову я не позволю. Не так. Не потому, что мне есть, что скрывать, а потому, что это неправильно. Его тошнило от одной мысли на самом деле. Было не то, что страшно — просто он абсолютно точно знал, что, если позволит Сергею сделать такое с собой, на этом все кончится. — Ты писал матери? — спросил Сергей ровным тоном. Николай чувствовал, как тому плохо. — Нет, — глухо ответил он. — Я верю, что это правда, — так же блекло проговорил Сергей. — Я не буду… проверять. Просто верю. — Что же, — Кондратий Федорович замолчал, отвернулся к окну. Руки его снова порхали по трости. — Хорошо. Можете думать обо мне, что хотите, но мне и правда было важно это знать. — Что дальше? — собственный голос показался Николаю чужим и слабым. — Вы умеете терпеть, но не претворяться. Не думаю, что вы смогли бы так долго вести двойную игру. В другое время его, может, и задело бы такое мнение о его способностях к лицемерию. Сейчас — было все равно. Он испытывал мало с чем сравнимое облегчение, будто смог избежать чего-то страшного. Соглашаясь на красную ленту, Николай держал в уме, что связь могут попробовать использовать против него, возможно — и таким образом тоже, но счел этот риск оправданным. Связь — обоюдоострый кинжал. Она не смогла бы появиться в одностороннем порядке. Всегда оставалась бы возможность ответить симметрично на любой удар. Теперь… он мог бы ответить, да, но не стал бы. Не захотел. Не после всего. — Но вы все равно устроили эту сцену, — горько отозвался Сергей. Рылеев развел руками. — Полноте. Что такого ужасного с вами случилось? — Ничего… Николай хотел бы ему помочь, но ему самому было так плохо, что вряд ли бы он смог. — Подумайте лучше вот о чем, — не смутился Рылеев. — Тот, кто вредит вам, совсем рядом. Он знает мелочи из вашей жизни, имеет доступ к вашим вещам, может подделывать ваш почерк и принести отравленную еду на ваш стол. Он хочет рассорить вас одновременно и с нами, и с теми, кто против нас. И он умен, потому что ни я, ни Пестель, ни ваш трепетно любимый Александр Христофорович не можем даже на след его напасть. — Кто знает конечную точку маршрута? — на Сергея его слова не произвели должного впечатления. Он был все еще мрачным, но уже хоть не таким замученным. — Многие, — усмехнулся Рылеев. — Кто-то одну, кто-то другую. Настоящую — только я, Бестужев и те, кто едет с нами. Ершов вместе с подставными артистами поживет какое-то время в Царском селе. — Бенкендорф… — начал Николай. — Что знает Мишель, знает и Бенкендорф, — покривился Кондратий Федорович. — Возможно, уже знает, хоть я и просил подождать хотя бы до вечера. Посмотрим, кто явится по вашу душу и куда, Николай Павлович. Можете дуться, но я действительно вам верю. И действительно хочу защитить.