Бремя победителей

ПОВ Трубецкой В день восстания Сергей был ранен первым залпом картечи. Выжить не должен был — рана неудачная, под грудь, потом говорили, шинель кровью так пропиталась, что хоть выжимай. Он почти не помнил то время. Больно было, холодно, сознание мутилось. Катя… жена была с ним всегда. Любимая и верная, самая лучшая женщина на свете, столп его мироздания. Врач позже сказал, не будь у них связи, Сергей не дотянул бы и до Рождества. Будь связь чуть слабее — остался бы навсегда идиотом. Катя его спасла. Он жил теперь только благодаря ей и для нее. К середине февраля долгая болезнь отступила. Прошли лихорадки, закрылись раны. Он стал сидеть в постели, мог сам бриться, есть, читать. Катрин стала впускать к нему посетителей. Первым пришел Пестель. Не сказать, что слишком приятная вышла встреча. После нее Сергей долго сидел в молчании, стараясь не передавать по связи свои оцепенение и ужас. Они победили. Сергей не знал, как жить с тем, что досталось им в качестве награды. Оказалось, нет у него ни времени, ни морального права жалеть себя и предаваться безделью. Так началась гонка, длящаяся уже больше года. Никто не думал оспаривать его право на власть. Пара диктаторов потеснилась, их тесный кружок стал триумвиратом. И Кондратий, и Павел Иванович были рады его возвращению — наконец-то появился кворум, и то, что раньше занимало часы, проводимые в спорах и взаимных обвинениях, теперь можно было решить голосованием. Его голос часто становился решающим, потому что Рылееву с Пестелем сложно было договориться. Шла война, и занимался ею в основном Павел Иванович. Когда границы стали кусать интервенты, старый генералитет, скрепя сердце, пошел с ним на мировую. Никому не хотелось, чтобы Россия стала чьей-нибудь колонией — пришлось мириться и искать компромиссы. Зимняя кампания, весенняя распутица, затем лето. Все с восторгом читали донесения об успехах Муравьева на Украине. Юшневский похудел и постарел на несколько лет. Кондратий в это время защищал все то, что они успели создать внутри страны. Контрразведка, полиция, сыск. Он, не так уж давно примкнувший к заговору, оказался очень талантливым заговорщиком, а потому лучше прочих понимал тех, кто шептался теперь по гостиным и строил планы. В Петербурге благодаря его усилиям было тихо, а к концу лета наладилась агентурная сеть и по всей России. Сам Сергей с ужасом для себя обнаружил, что, хоть императора теперь нет, империя осталась. И в этой империи кто-то должен собирать налоги, строить дороги, содержать школы и больницы, проводить ярмарки и судить преступников. Первая бумага, что легла на его стол, была от святейшего синода, и в ней обер-прокурор просил разъяснений, кого теперь следует поминать на воскресной службе, коли нет больше императора. Оказалось — все последние месяцы вместо здравницы по всей России молились за упокой его величества Александра. Это был первый камешек, предвещающий лавину. В его руках сконцентрировались все текущие дела. Генерал-губернаторы, торговля, юстиция, университеты — все, что изо дня в день составляло жизнь обычных людей. Было тяжело. Не хватало людей. Споры с коллегами-диктаторами становились все ожесточеннее. Катрин глядела на него с печалью в глазах. — Мы не сдадимся, — однажды сказала она, и Сергею поразила твердость ее голоса. Было лето, и от жары ему становилось дурно. Тревожила рана, страшно болела голова. Только что прошло долгое и тяжелое совещание, несколько дней назад скончалась невесть от чего Александра Федоровна. — Я знаю, тяжело тебе сейчас, но ты все правильно делаешь. Не надо сомневаться. — Надо было выслать ее еще зимой, — проговорил он, положив руки на виски. — Детей никак было нельзя, но ее… Была бы жива. Мысль засела в голове и не желала уходить. Знал бы заранее… Успел бы принять меры… Сергей был почти уверен, что Великая княжна отказалась бы выезжать по доброй воле, и из России ее пришлось бы выдворять. Может, прослыл бы он мерзавцем после этого, но хоть сам бы казнить себя перестал. — Этого теперь не узнать, — жестко сказала Катя. Застрелившийся брат был последний человек, по смерти которого она плакала. Все, что было дальше, она принимала со стойкостью первых христианских святых. — У нее на руке, — Сергей замялся, — там имя не Николая. Я, признаться, думал, что они суженые друг для друга. Так друг за друга держались… — Вот как? А чье же у нее было имя? Приятные прохладные пальчики жены обхватили запястья, отвели их от головы. Он осовело посмотрел Катрин в глаза. — Кристина Августа фон что-то там, я не запомнил. Какая-то дворяночка с ее родины. Интересно, были они знакомы? Метка сильно выцвела. Сам он не представлял, как смог бы жить без Катрин, без связи с ней, без вечного напоминания на краю сознания, что он не один и никогда не будет один. Бросить ее, уехать в другую страну? Даже ради того, чтобы породниться с каким-нибудь правящим домом? Нет… Вряд ли нашлось бы что-то такое под этим небом, ради чего Сергей согласился бы расстаться с половиной своей души. — Да уж… Судьба. Через связь он уловил теплое прикосновение, и от него тяжелые мысли если не исчезали, то становились выносимыми. Жена была в домашнем платье, простоволосая и без следа пудры на лице. И самая красивая, других таких не бывает. У Сергея плыло немного перед глазами, и казалось, от Кати исходит совсем уж нездешний свет. — Я тебя очень люблю, — сказал он невпопад. — Как думаешь, спишет мне это часть моих грехов? — На Страшном суде? — спросила жена. Он кивнул, прижался к ней горячим лбом. — Не знаю, — она поцеловала его в макушку. — Но я буду с тобой. Всегда. Даже на Страшном суде. Разве мог он просить от судьбы большего? «Спасибо тебе», — он не знал, проговорил ли это вслух или только мысленно. — Как думаешь, — задумчиво произнесла Катрин. — Чье имя на руке у Николая Павловича? Я только сейчас поняла, что никогда об этом не слышала. Императорский дом неохотно разглашал такие сведения. На счет Александра ходили упорный слухи, что тот в Тильзите переплел руки с Наполеоном, но Сергей не верил — тогда все уже шло к войне. Константин отказался переплетать руки со своей суженой, хоть та и была его женой. Что там было между ними двумя, и почему Великая княжна бежала потом из России, никто толком рассказать не мог. Про младших сыновей Павла и вовсе говорили мало, никому они не были интересны, но Сергей вдруг вспомнил байку, ходившую среди младших офицеров Семеновского полка еще до этой неприятной истории со Шварцем. Вроде, у Сергея Муравьева-Апостола на руке метка с именем кого-то из Романовых. Не самая редкая в России фамилия на самом деле… — Не знаю, — ответил он, потому что и правда толком ничего не помнил. — Не знаю, но, может, это теперь будет важно. Он тогда еще понятия не имел, во что все это выльется, но все же решил проверить. Позже — убедился, насколько простую и удачную идею подкинула ему суженая. Еще чуть позже понял, что было это не стечение обстоятельств и что Катрин действительно обладает удивительным даром придумывать, как все можно хорошо устроить, а потом воплощать свои идеи в жизнь. Катрин стала для него не только суженой, не только женой — но еще и товарищем. Стачала она помогала ему только с текущими делами, руководила канцелярией, но прошло немного времени, и Сергей стал доверять ей по-настоящему важные вещи. Ибо Катрин справлялась. — Наверное, я первый придумал брать женщину в секретари, — рассмеялся он как-то, когда они вместе проставляли гербовые печати на кипу документов, которые на следующий день нужно было отправить по инстанциям. — И почему это раньше не пришло никому в голову? — Вот уж не знаю, отчего вы такие недогадливые, — к этому моменту Катрин почти полностью управляла делами государственных больниц и приютов, Сергей подумывал передать ей еще и кураторство над частными пансионами, но этот вопрос стоило еще обговорить с Рылеевым. — Я так рада, что теперь могу не только лишь читать романы, вышивать и болтать с кумушками в красивых гостиных. Кипа закончилась, и они взялись за руки. Сергей поцеловал маленькое чернильное пятнышко на Катином большом пальце. — Читать романы и вышивать ты тоже любишь. Она не спорила. Читать и вышивать — да, болтать с кумушками — едва ли. Пятничное совещание триумвирата и приглашенных проводили всегда у них. Отчасти, потому что близко, отчасти — потому что Катрин не позволяла им лишний раз ссориться. Сегодня как будто и поводов особых не было — неделя выдалась удачной, Павел Иванович и тот хмурился меньше обычного. Кондратий запаздывал. Вошел, когда уже расселись все, витиевато поздоровался, занял кресло поближе к окну. — Как поездка? — спросил Сергей. — Навестили? — За городом дивный воздух, — отшутился Кондратий. — Нужно вам лично туда мотаться… Пестель больше для виду возмущался. По всему было видно, у тот тоже от сердца отлегло, когда Сережа Муравьев перестал один по городу разгуливать. Дело времени ведь было, когда заговорщики закаются доставать Николая Павловича и переключатся на кого попроще. — Привет вам от капитана Ершова. Скучает, бедный, страдает за отечество, — заулыбался Кондратий. Беззлобно. — Поделитесь, что же у нас нынче нового. — Денег нет, Сперанский мечтает откусить тебе голову за записку об устройстве уголовных судов, я утвердил список переводов и повышений по южной и кавказской армиям, китайский император все же пришлет посольство, и надо теперь подумать, чем его задобрить, а в Москве опять холера. — Много? — нахмурился Сергей. — До апреля ведь не ждали. — Пока немного, — развел руками Павел Иванович. — Но это пока. Ждите, оттает. Катрин говорила, начнись, не дай Боже, снова эпидемия, придется к каждой больнице приставлять охрану. Народ голову терял, как до холеры доходило. В прошлом году в петербургской лечебнице врачей приходилось силой отбивать от толпы, мол, те специально людей травят. Безумие. — Сами, главное, не пренебрегайте, — вскинул палец Кондратий. — Мне давеча медик убедительно доказывал, что холера болезнь грязных рук и плохой еды. — Кипятим воду, — вздохнул Сергей. — И надеемся, что в Польше успокоится. Что хотите мне говорите, но я уверен, что оттуда ползет. Польшу раздирала гражданская война, не утихшая даже в зимние месяцы. Великий князь Константин, может, и был никудышным политиком, но армию после себя оставил вышколенную и боеспособную. Патриоты, альянс с которыми так удачно заключил Мишель еще до революции, едва-едва держали удар. Павел, как и было оговорено в двадцати восьми пунктах, выслал Паскевичу предложение о перемирии, но даже о переговорах договориться пока не получалось. А где война, там и болезни, это не секрет. — В карантин всех беженцев? — В карантинах, в скученности они быстрее все перезаражаются друг от друга. — И вой поднимется. Опять. — Вой и так поднимется, уж будьте уверены. Нет, Сергей знал, разумеется, что всем не угодишь на этом свете, но… Бремя власти — именно, что бремя. Не получалось у них так гладко и бескровно, как задумывалось в прошлом ноябре. — О судах я сам со Сперанским переговорю, — сказал он, заранее внутренне цепенея от такой необходимости. Вот уж человек Михаил Михайлович — умный, поумнее их всех троих, если вдуматься, но… тяжело с ним было. — Новое законодательство когда еще будет, а людей сейчас уже судят. Пусть либо поторапливается, либо не фыркает на мою записку. — По уму он прав, — вздохнул Павел Иванович. — У нас за последний год сто тринадцать человек приговорены к торговой казни за преступления различной степени тяжести. Сколько выжило из них, интересно? Это я еще про военные суды молчу. С их практиками. — И вы правы, — продолжил тот. — Так ему и скажу. — Я, кстати, нашел автора той записки по крестьянской реформе, что в документах у Александра была, — похвалился Павел Иванович. Кондратий фыркнул, тот его этой запиской страшно в свое время замучил. — Вспомнили почерк? — Волконский вспомнил. — И кто же? Пестель окинул их гордым и предвкушающим взглядом. — Киселев. — С ума сойти! Вот уж выпал им подарочек! Дмитрий Павлович Киселев после революции в отставку вышел, не захотел честь свою пачкать «сотрудничеством». Может статься, теперь и будет им, что ему предложить. Павел Иванович, помнится, как на крыльях летал от той записки. — Николай Павлович, думаю, согласится побыть еще раз парламентером. Пусть напишет Киселеву в имение. — Киселев не Бенкендорф, — нахмурился Кондратий. — Александр Христофорович ему лично предан, что и говорить. — Откажется — выставит себя идиотом, — пожал плечами Пестель. — Кто бы еще ему предложил сделать то, что в той бумаге написано. — Как по мне, Бенкендорфа уговорить тяжелее было, — Сергей ему лично писал, потом, когда не помогло, просил встречи. Тот сначала отговаривался слабым здоровьем, тоже сильно пострадал на Сенатской, затем вовсе принялся молчать. Сергей был уверен, ничего его на службу к новому режиму не заманит, а вот как вышло. — Кстати! Кондратий Федорович, вы хоть мне скажите, куда это Бенкендорф отбыл вместе с Мишелем? — Отбыл? — удивился Сергей. А ведь если подумать, то верно. Дней пять уже ничего от Бестужева не было слышно. А Мишеля обычно слышно издалека. — Слежку за Бенкендорфом я снял, так что не имею ни малейшего понятия, — поморщился Рылеев. Не любил он чего-то не знать, тем более — про лично преданных Николаю людей. — Так что же, может, он уже на полпути к границе? — пошутил он. Кондратий недовольно глянул на него и пояснил. — Кажется, Мишель нашел что-то о первом покушении. Ищет какую-то женщину, вроде финку. Он торговала раньше молоком и дикоросами, но осенью переехала вместе с семьей в Ревель. — И Бенкендорф поехал с ним, потому что… — Вот уж не знаю, чего ему-то не сиделось в Петербурге! Одно радует, хоть присмотрят друг за другом, — усмехнулся Кондратий. — А у нас, господа диктаторы, на повестке дня китайский император с посольством. Не отвлекайтесь, будьте так добры.