Бремя победителей

— «Что же мне сказать? Как нарушить столь тягостное молчание? — с выражением прочитал Николай. — Да ужели я не все тебе сказала, и ты не все понял? Ах, ты слишком хорошо все видел, и ты, конечно, обо всем догадался! Я все более запутываюсь в сетях гнусного соблазнителя, не могу остановиться и вижу, что стремлюсь в ужасную бездну». Он прежде никогда не читал ничего подобного. Признаться, на первых двух письмах «к Юлии» он просто сгорал со стыда. Думал, у него самого рука бы отсохла написать что-то настолько фривольное! Однако бросать свою затею было жалко, и со временем Николай смог подобрать подобающий повествованию тон. На той стороне связи стояла гробовая тишина. Сергей, кажется, мечтал провалиться сквозь землю. — «Ты видишь смятение моего сердца, ты, на мою погибель, берешь над ним верх; по твоей вине я достойна презрения, но наперекор себе вынуждена презирать тебя, и это самое тяжкое мое горе. — Николай поддал надрыва в голосе. Ему мало признавались в чувствах, и никогда так патетично, так что он мог лишь надеяться, что угадал с интонациями. — Ах, злодей, я питала к тебе уважение, а ты навлекаешь на меня бесчестие!». Чудовищно трогательно, ты не находишь? Он пролистал пару страниц, выискивая место посочнее. — Гляди-ка, вот и ответ на пылкие признания. «Я все больше подпадаю под твои чары, любви моей суждено непрестанно усиливаться и расти. Ты для меня — неисчерпаемый источник все новых и новых чувств, о коих я даже не мог помышлять». «Прекрати…», — мысленно простонал Сергей. Николай не послушал. У него было дивное настроение после прожитого дня. Видно, чистый воздух после стольких месяцев заключения ударил в голову не хуже горячего вина. Хотелось делать глупости, хотелось ничем за это не поплатиться, хотелось, чтобы эта удивительная нечеловеческая легкость длилась и длилась. «Это все твоя вина!» Вот уж действительно! Все тлетворное влияние Муравьева. Сам бы он никогда не опустился так низко! — «Мне кажется, для смертной ты даже слишком совершенна. Я не поверил бы, что ты — земное создание, если б всепожирающий огонь, охвативший все мое существо, не сочетал меня с тобой и я не увидел, что мы горим одною страстью». Интересно, как повела бы себя Шарлотта, услышь от него нечто подобное? Рассмеялась бы? Смутилась? Между ними было так много всего, но ему никогда не приходило в голову говорить об этом вслух. Да и незачем было говорить — все у них получалось и без слов. Может, счастье их в том, что брак был равным, и не приходилось ни прятаться, ни писать письма? Он ведь мог просто держать ее за руку! Задумавшись, он не услышал шагов в коридоре и вздрогнул, когда дверь резко распахнулась. На пороге стоял Сергей. Встрепанный, в расстегнутом мундире и с совершенно очумевшими глазами. — Она умрет! — выпалил, повиснув на косяке. — В конце романа Юлия простудится и умрет! Николай моргнул. — Вот как, — сказал, только чтобы заполнить чем-то неловкую тишину. — Очень жаль. Он вдруг понял, что сам лежит в кровати в одном исподнем с книгой на подушке. И чем это он занимался весь последний час? Читал Муравьеву любовный роман на разные голоса через связь? Но какого черта нужно было вламываться к нему без предупреждения?! — Выйди, закрой дверь и постучи, — продолжил, отмерев. — И ты скажешь мне выметаться? — обиделся Сергей. «Не знаю…» — Немедленно! Муравьев вышел, как было велено, но не постучал. Николай уж понадеялся, тот и вовсе уйдет, но шагов за дверью слышно не было. «Тук-тук», — позвал Сергей через связь. Николай застонал и на долгие несколько секунд спрятал голову в подушке. Потом встал, накинул одеяло на плечи, чтоб не мерзнуть, и вслух сказал: — Входи. Не отстанешь же… — Это я не отстану? — тот появился из-за двери и тут же состроил недовольную физиономию. — Что на тебя нашло? — Полагаю, мне нужно извиниться за испорченный вечер? Муравьев и правда выглядел замученным, но не как в начале зимы, а… словно смеялся долго и устал. Он окончательно просочился внутрь, протопал по ковру, миновал единственный в комнате стул и устроился на широком подоконнике. — Не стоит, но так и знай, я чуть с ума не сошел от твоей декламации. — Так ужасно? — Ты ведь не читал эту книгу раньше? — Я Руссо вообще мало читал, — признался Николай. Он любил другие книги. Не философию, а географию, военное дело, труды по физике. В них он, по крайней мере, что-то понимал. — А ты? — Мы с сестрой стащили ее у матери, когда мне было одиннадцать. Сидели с ней украдкой, пока никто не видит. Катя читала быстрее, и вечно норовила перелистнуть страницу раньше времени. Помню, уши у меня горели знатно. Но финал там… грустный. Или мне так казалось в детстве. Николай сообразил, что нечего ему стоять вот так столбом и сел, поплотнее завернувшись в одеяло. Босые ступни все равно мерзли, ковер не спасал, но войлочные тапочки остались под кроватью, и лезть туда при Сергее он точно бы не стал. — Юлия ждала возлюбленного у открытого окна, заболела и умерла? — предположил Николай. — Это было бы не в духе Руссо. — Что же тогда? — Я скажу, если пообещаешь не читать больше этого вслух, — улыбнулся ему Сергей. — Как пожелаешь. Никакой больше Юлии. Тот замер, потом встряхнулся. Посмотрел с озорным блеском в глазах. — Я чувствую! Не могу понять, что именно, но в твоих словах что-то не то! Ты мне голову сейчас морочишь? Николай только развел руками. — Не могу знать, о чем ты. Юный Вертер, конечно же, тоже требовал внимания. И досточтимая Марианна. Тут и без Юлии не заскучаешь. — Ты сегодня просто невозможен! — Откуда тебе знать? Может, это обычное мое состояние. Сергей запрокинул голову и рассмеялся. Николай заметил, как в вырезе рубашки блеснула цепочка с крестиком. — Горе мне, я разбудил спавшее чудовище. Не понять было, шутит тот или нет. А Николай в душе, наверное, и благодарен был ему за это. Он сам чувствовал, что заледенел внутри после Сенатской. Не хотел об этом думать, боялся помешаться, а чувства спрятал так глубоко, что и сам поверил, будто тех нет. Теперь лед таял потихоньку, и было это не всегда просто и безболезненно, но в целом — на пользу. Нет ничего хорошего в том, чтобы внутри холодную глыбу таскать. С ней тоже живется несладко. — Так что там с Юлией? — поспешил спросить, чтобы Сергей не поймал за хвост какую-нибудь его грустную мысль. — Повздыхает, помечется — и выйдет замуж за достойного человека, — сказал тот. — Стерпится у них и слюбится, родятся дети, а прежний возлюбленный останется лишь в доброй памяти. Даже жить они будут под одной крышей, он станет учить ее сыновей. — Что же тут грустного? Достойный финал. Каждому бы так жизнь прожить. — Сейчас уже и сам тебе не скажу. Но в двенадцать мне все это казалось ужасно несправедливым. — Все-то тебе справедливость подавай, — беззлобно поддел Николай. — Желательно в таком виде, как ты ее понимаешь. — А ты? Вот представь, полюбил бы не ровню… — Писем бы писать не стал, — он посмотрел в темноту за плечом у Сергея. — Если бы знал, что счастье невозможно, не стал бы вовсе тревожить своими чувствами. — А если взаимно? Он попробовал представить и встряхнулся. — Знаю, к чему ведешь. Прекрати. Да, все люди равны перед Богом. И ты, и я, и наш истопник, и пастух какой-нибудь, и татарин. И любить мы можем, кого хотим, никто не волен запретить… — …но? — Всегда есть «но», верно? Думаю, счастье в таком альянсе будет куплено счастьем и покоем близких тех людей, кто на него решится. И потом, любовь ведь еще не все… — он помолчал. — Не перестаю благодарить судьбу за то, как с Шарлоттой у нас все сложилось. — Она сразу тебе понравилась? — спросил Сергей. Николай улыбнулся, мысленно проваливаясь в те теплые беззаботные денечки. Постарался передать через связь это чувство, но так и не понял, получилось ли. — С самой первой минутки. Он был нескладным, слишком худым и слишком высоким, с длинными руками и ногами, весь в прыщах, едва скрытых пудрой, да к тому же ужасно простывшим в дороге. Брат хлопотал вокруг него, воспитатель ужасно хмурился, а сам Николай мог только хлопать глазами и зачарованно глядеть на это дивное видение в светло-голубом платье. Заговорить с Шарлоттой он решился только через несколько дней — когда нос чуть разложило. Спустя много лет, когда уже родился Саша, она призналась, что сначала приняла его за человека холодного и высокомерного — так отстраненно он поначалу держался. И что, несмотря на это, ей ужасно захотелось подергать его за кудряшки, как только она их увидела. — Думаю, ей пришлось на многое во мне закрыть глаза, — продолжил он. — Я так боялся сделать что-то не так и оскандалиться, что вел себя, как полный дурак. — Это тогда у тебя проступила метка? — сощурился Сергей. — Я помню, ты говорил… — Да… У тебя после страшного кровопролитного сражения, а у меня… Детские души слишком изменчивы, и Тот, кто раздает метки не может читать в них. Метка появляется, когда ты взрослеешь. Сергея мужчиной сделала война, а Николая — Шарлотта. — Не самый худший способ проститься с детством, — мягко проговорил Сергей. Так странно было: говорить о Шарлотте и не тосковать. Может, должное время прошло, может, с Сергеем было проще, чем со всем остальным миром… Или в том дело, что злоключения их заканчивались? Он вдруг понял, что все еще мечтает свернуть головы ее убийцам, но о ней самой может вспоминать с одной лишь светлой грустью. — Да. — Я никогда с ней не говорил, но знаю теперь: твоя жена была замечательной. «Ты тоже понравился бы ей», — ответил Николай через связь. — А что же ты? — спросил уже вслух. — Я, признаться, не слишком много слышал. Кажется, говорили, что ты метешь хвостом перед фрейлиной императрицы Елизаветы? Сергей покачал головой. — Вот, значит, как об этом говорили? Что-то неуловимо изменилось, и Николай понял, что ступил на тонкий лед, задел что-то, чему, возможно, еще было не время. — Не хочешь об этом? — ему и правда важно было ничем Сергея не обидеть. Но тот не воспользовался правом все замолчать. — Тут, право, секретов нет. И замолчал. На той стороне связи Николай разобрал такое неподходящее Сергею чувство, что сам сначала опешил — смирение. Не грусть, обиду, разочарование или тоску. Так можно думать о неизбежности осень, сменяющей лето, о смерти старика после тяжелой болезни, о детстве, что закономерно прошло, и не о чем здесь больше горевать. — Что между вами случилось? — спросил он. — Она ведь племянница генерала Щербатова… — Сергей снова встряхнулся, обхватил себя руками. — Как мог просил его отойти, к границе был готов пропустить. Лишь бы не бой. Как чувствовал, что скверно выйдет. Не стал, не захотел отступиться… Вышло, как вышло. Потерь всего человек двадцать, а ему картечью прямо в горло, врач и подбежать не успел, в минуту истек кровью. Анна, конечно же, не простила. — Пробовал объясниться? — Искал встречи, писал. Без толку. Она в Вене сейчас вместе с матерью. Та летом прислала письмо, просила освободить от данного ею слова. Верно, подобралась Анне достойная партия… Что и говорить, я сам во всем виноват, но иначе было никак. — Мне жаль, — сказал он, чтобы только Сергей перестал говорить. Что уж тут… Горько, но и правда ничего не исправить. Так нечего и рану бередить. — Я ответил, пусть будет счастлива, — улыбнулся тот. — Мне жаль, — повторил Николай. Анна Бельская не простила новой власти смерти родича, Николай Романов пошел на мировую. Пусть Бог рассудит, кто из них был прав, если есть в этом тварном мире хоть кто-то правый.