Бремя победителей

Следующим вечером Юлия действительно, как и было обещано, осталась лежать на полке. Сергей успел уже было порадоваться, но тут у него в голове громко и выразительно прозвучало: «Я бережно собрал все, что удалось мне разузнать об истории бедного Вертера, предлагаю ее вашему вниманию и думаю, что вы будете мне за это признательны. Вы проникнетесь любовью и уважением к его уму и сердцу и прольете слезы над его участью. А ты, бедняга, подпавший тому же искушению, почерпни силы в его страданиях, и пусть эта книжка будет тебе другом, если по воле судьбы или по собственной вине ты не найдешь себе друга более близкого». Он потер виски, удивляясь, как забавно перемешиваются внутри раздражение и нежность. Перечитывать «Страдания юного Вертера» таким образом он точно не хотел, но следить, как этим занимается Николай, было по-своему приятно. Он подождал с полчаса, чтобы тот смог сложить какое-то мнение о книге, спустился на кухню, добыл бутылку вина, бокалы, и постучался в дверь чужой спальни. Его, конечно же, ждали. — Ты снова расскажешь мне, чем все закончится? — спросил Николай. Сегодня он сидел на подоконнике, поджав под себя ноги. Опять мерз, но ленился, чтобы встать и одеться потеплее. Сергей сделал себе заметку, попросить истопника не жалеть дров. — Там, по-моему, со вступления все довольно очевидно. — Даже, я бы сказал, с названия. Что это ты принес? — Подумал, что одной духовной пищи мне сегодня будет мало. — Так разливай скорее. Сергей сделал, как было велено. Николай следил за ним, поглаживая пальцами корешок книги. Взял протянутый бокал. — За что мы будем пить? Тот пожал плечами и пригубил без всякого тоста, Сергей последовал его примеру. Они долго сидели без слов, и тишина не была неловкой. Мысли текли, Сергей понял, что блуждает далеко в своих воспоминаниях и улыбнулся. — Ты вспоминаешь своего друга, — сказал Николай. — С ним тоже хорошо молчать. Он постарался вспомнить и передать образ: маленький домик из бруса, окно в морозных узорах, самовар, зенненхунд в ногах, Мишель. То трещит, как сорока, и все у него так ладно, что слушал бы и слушал, то молчит, и в молчании больше смысла, чем в иных словах. Сергей так гордился этой дружбой… Тем, что не по связи, что сами они друг друга выбрали, нашли среди тысяч и тысяч. Что понимают друг друга и уважают, что всем поделиться можно — плохим и хорошим, даже таким, что от себя порой спрятать хочется. Мишель первым про Анну узнал, не боялся с Павлом за Сергея заедаться, из горячки после ранения вытащил, рядом стоял, когда братьев хоронили. — Ты расскажешь о нем? — А ты об Александре Христофоровиче? Николай смутился. — Ты, право, как-то превратно наши отношения видишь. Я графа Бенкендорфа ценю и уважаю, разумеется, но… — Вы дружите, — улыбнулся Сергей. Это было, как маленькому ребенку в книжице буквы показывать. — То, как вы друг к другу относитесь, называется дружба. — Ему только не скажи, — неловко отшутился Николай. — Я думаю, он-то как раз об этом знает… Они говорили весь вечер, пока глаза не начало резать от усталости и свечного дыма. Учились задавать правильные вопросы и быть честными. Порой спорили, иногда счастливо обнаруживали, что думают одинаково. Когда пришла пора прощаться, все никак не могли разойтись. Оба уже зевали, но цеплялись то за одну тему, то за другую, любой пустяк казался таким важным, что на завтра не оставишь. Сергей ушел, когда свеча догорела и потухла. А утро было ясным и морозным. Он выбрался из кровати, умылся, вышел на улицу подышать воздухом, потом вернулся, переговорил с Корабельниковым, пожелал доброго утра детям, и только тогда понял, что Николай все еще спит. Попробовал позвать через связь, но в ответ услышал только недовольное ворчание и ставшее привычным «Отстать». «Как будет угодно», — не стал спорить. Он не был по-настоящему обижен за книги. Изящная вышла шутка. Что же, у него в ответ тоже была одна. На первом этаже в усадьбе стояло пианино. Сергей по приезде сел за него — проверил, не расстроенно ли. Нет. Ноты были чистыми, звук приятным. По иронии судьбы именно над ним на втором этаже находилась комната Николая. Первые десять минут ничего не происходило. Сергей помнил наизусть несколько пьес, так что даже не взял ноты из пухлого конверта. По всей усадьбе разливались звуки из композиций Баха и Бетховена. Потом через связь просочилось что-то неоформленное, возмущенное, отдаленно напоминающее «Чтоб ты сдох». «Это все твоя вина», — с нежным злорадством ответил Сергей. — «Просыпайся! Уже десятый час» «Сегодня вечером читаю «Кларисса, или История молодой леди», я видел на полке!», — пообещал страшное Николай. «Да-да, непременно. А я завтра утром вспоминаю Лакримозу Моцарта» Свою угрозу Николай не выполнил, потому что Сергей явился к нему раньше. Принес с собой томик «Исследования о природе и причинах богатства народов» Адама Смита и предложил почитать вслух. В природе богатства не смыслили оба, так что чтение вышло мучительным, хоть и полезным. — Я потерял ход мысли, — признался он, потирая глаза, спустя где-то час. — Надо бы заново перечитать абзац. — Постой, я, кажется, понял, — вмешался Николай. — Но не вполне согласен. — И в чем же? Павел ему уже толковал об этом, и тогда Сергею казалось, что все просто. Павел тоже был не со всем согласен, и даже мог спорить, правда, Сергей сейчас уже не мог вспомнить его аргументы. — Смит пишет, что благотворный общественный порядок возникает как непреднамеренное следствие поступков всех людей. Любой торговец хочет озолотиться, что-то продав, но это и хорошо, потому что тем самым он осчастливит того, кому без его товара жилось плохо. — Я и тебя понимать перестал, — пошутил Сергей. — Ну брось, — отмахнулся тот. — Я не согласен… Он замолчал, пощелкивая пальцами. Сергей слышал, как Николай старается красиво сформировать мысль в голове. «Покажи», — попросил. Тот с неохотой пустил его чуть дальше. Земля-тревога-серость-запах болезни. Сергея передернуло. — Он доказывает, что покуда есть спрос на какой-то товар, будут и люди, готовые его произвести. — И что же? — Откуда тогда голод? — сказал Николай. — Каждые несколько лет одно и то же: какую губернию ни возьми, голод, болезни, мор. Если есть потребность в еде, что же ее не вырастить? — Нет лишних рук? — Вот тебе и ответ, — он потер лицо, заглянул в книгу у Сергея в руках, будто искал там ответы. — Или я тоже ничего не понял. Надо разбираться… — Знаешь, что? — хмыкнул Сергей. — Ступай с этим к Павлу Ивановичу. Николай смешно всплеснул руками. — Боже меня упаси! Так что же? Читать дальше станешь? — С начала абзаца, — категорично сказал Сергей. — Ты разобрался — я тоже хочу. — Да в чем я там разобрался… Позже они сошлись, что математика с теоремами все же понятнее. Играть по утрам вошло в привычку так же, как вошли в привычку вечерние посиделки. Николай тяжело просыпался, и дело тут, кажется, было не в лени, а во все еще слабом здоровье, и Сергей выбирал для исполнения спокойные лирические мелодии, которые не тревожили бы его отдых. К четвертому дню утренних концертов вокруг него собирались все домочадцы. Саша и Оленька, их няня и гувернантка, истопник старался как раз в это время начать возиться с печью в смежной комнате. Он был почти уверен, что и на кухне, пока он играет, работа останавливается, а служанка вертится где-то рядом. Николай пришел последним, только через неделю. Сергей погрузился в музыку — на этот раз он играл по нотам с листа — и все думал, что же вложил в эту пьесу автор, грустил он или просто созерцал что-то спокойное. Так увлекся, что не уловил через связь, что Николай проснулся. Заметил уже только глазами. Тот стоял в дверном проеме, так и не переступив порог. С опухшими со сна глазами и легкой щетиной на щеках. Внимательно слушал и едва заметно улыбался. Сергей сбился, задел случайно не ту клавишу. Николай поморщился, но не ушел. «С добрым утром…» «Ты чудесно играешь» «Неужели?» «Ну, вполне может быть, что у меня просто дурной вкус в музыке» К тому времени, как закончилась пьеса, Николая в дверном проеме уже не было. Несколько дней подряд выдались особенно теплыми, и дети выпросили-таки конную прогулку. Няню с гувернанткой решили с собой не брать. Оленьку Николай посадил себе в седло, а Сашину лошадь вел под уздцы солдат из сопровождения. Поехали после обеда, проверенным уже маршрутом: сначала через лес на север, а дальше вдоль русла реки. Деревенька стояла, как на картинке. Крыши были укрыты снегом, кое-где дымили трубы. Вдалеке было слышно мычание коров и лай собак. Чуть в отдалении на пригорке стояла церковь с колокольней, Сергей подумал, что, может, съездит туда на воскресную службу. Дети истосковались по природе и глядели в оба. Даже болтливая и самостоятельная Оленька все больше жалась к отцу и вертела головой по сторонам. — Вон белка на дереве сидит, — сказал ей Николай. — Аккуратно, вон, не вертись. Белка, как почувствовав, зацокала и перескочила на другую ветку. — Вот бы в нее попасть, — мечтательно протянул Саша. — Разве что снежком, ваше благородие, — усмехнулся в усы солдат. — Попадете? — заинтересовался Саша. Тот крякнул, бросил поводья, зачерпнул в ладони пригоршню рыхлого влажного снега и прицелился. — Она же убежит, обидится, — заныла Оленька. — Не нужно так. — Увернется, скорее всего, — задумчиво проговорил Николай. Он, Сергей слышал через связь, сам был не прочь попробовать, но считал недопустимым потакать таким глупым желаниям. Может, был бы один, так и рискнул, но точно не при свидетелях. Солдат замахнулся, бросил. Снежок ударился в ствол совсем рядом с белкой. Та недовольно заорала и перескочила подальше. — Промазал, — разочарованно буркнул солдат. Но Саша глядел на него с обожанием. — Почти попали, — утешил своего провожатого. — Но то ж почти, ваше благородие. — Зато Оленька не расстроилась, что мы белку обидели, — сказал Сергей. — Едемте дальше. Вон впереди берег пологий, можно будет к речке спуститься. У реки было полно следов: разное зверье и небольшие человечьи, видно, деревенские дети прибегали сюда играть. Сергей соскочил с лошади и пошел вдоль кромки льда. Когда он был совсем еще ребенком, во дворе их дома была мелкая, но широкая лужа. Летом она пересыхала, а осенью набухала и замерзала с первыми морозами. Они с сестрой и старшим братом катались по ней на пятках, когда гувернантка не видела. «И не думай…» Сергей постучал сапогом по льду, но тот не захрустел. — Вы по льду катались когда-нибудь, дети? Те закивали, а Николай закатил глаза. — Столько дней тепло стояло, сейчас опасно. — Если меня удержит, то их уж точно. Он оттолкнулся несколько раз и заскользил, расставив руки в стороны. Течение тут, видно, было сильное, лед местами бугрился, так что проехать далеко у Сергея не вышло. Оленька сзади восторженно запищала. В сапогах на каблуке заниматься этим делом было далеко не так удобно, как в простых детских ботинках, но Сергей еще несколько раз проехался по льду в охотку. Последний раз получилось одолеть расстояние шагов в десять, только ветер в ушах засвистел. — Сергей! — окликнули с берегу. «Ну чего ты? Смотри, все в порядке!» Он был уже далековато от берега. — Возвращайся! — крикнул ему Николай. С той стороны связи ощущалась досада и тревога. «Не дури, прошу тебя» «Да лед прочный, хоть прыгай!» Он так и сделал для верности. Раз, другой… На третий нога поехала. Тело опрокинулось назад, на мгновение перед глазами промелькнуло небо, и закололо от испуга кончики пальцев. Он еще успел услышать детский крик, а потом затылок встретился со льдом, и сознание померкло. В себя Сергей прошел, когда в легкие хлынула холодная вода. Он бестолково забарахтался, не соображая, где верх, где низ, огляделся, но вода была мутная. Над ним светлело окошко полыньи, что получилась от его падения, и Сергей заработал руками, чтобы течение не унесло его под лед. Рывок — он смог вынырнуть, но намокший и потяжелевший плащ тянул ко дну, и вода снова сомкнулась над головой. Еще рывок — и наконец-то вожделенный вдох. Он постарался зацепиться за край полыньи, но чья-то сильная рука потянула его за шиворот и вытащила из воды по пояс. Сергей заработал руками и ногами, выбрался на лед полностью, раскашлялся. — Вы просто идиот, Муравьев! Блаженный дурень! Зла не хватает! Утонуть надумал? Чтоб тебе пусто было! — прорывалось сквозь стук сердца в ушах. Он поднял глаза и увидел над собой белого, как мел Николая. — И правда, — прохрипел, начиная стучать зубами. День был теплым по зимним меркам, но в мокрой одежде Сергей вмиг заледенел. — С ума сойти… Спасибо. Николай, быстро выдохшись, плюхнулся рядом на колени. Рукав и подол плаща у него тоже были мокрые. До обоих медленно доходило, мимо чего их только что пронесла судьба. — Поднимайся, Муравьев, — скомандовал тот. — Не лежи, простудишься. «Прости», — сказал Сергей через связь, потому что зубы уже не разжимались. «Прощаю», — Николая тоже заметно колотило. — Одно хорошо, — добавил уже вслух. — Дети накрепко теперь запомнят, к чему приводят такие дурачества. Идем же, ну, надо тебя скорее в тепло. Вернулись быстро, лошадей пустили рысью. Дети, хоть и напугались, но были рады такому развлечению, тем более, что Сергей, хоть и мерз, умирать вроде не думал. Кухарка сразу налила обоим пострадавшим по кружке горячего отвара с медом и специями, а потом и по стопке настоянной на травах самогонки с перцем. В сухой одежде и после горячего Сергея потянуло в сон. — С головой что? — спросил его Николай. Сергей уже и не помнил, что ударился. После контузии мигрени изводили его неделями, но в последние месяцы он успел про них крепко позабыть. И сейчас голова не болела, хотя по всем законам должна была, и еще как. Он провел пятерней по волосам, убедился, что крови нет, и пожал плечами. — Ничего. Кажется, обошлось. Николай хотел ругаться. Первое потрясение его отпустило, и сейчас он был порядком зол на Сергея за пережитый страх. — Хорошо, — кивнул он, совершенно точно проглотив много других подобающих ситуации слов. — Станет хуже, не молчи. Нужно будет послать в город за врачом. — Обойдется, — вяло улыбнулся Сергей. Он потянулся через связь передать, как благодарен и как виноват, пошел чуть глубже, почувствовал чужие печаль и тревогу. Ожидал уже ставшего привычным «Отстань», но Николай только устало фыркнул в ответ. Уснуть получилось легко, но во сне он тонул и задыхался, так что только порадовался, когда проснулся. На улице еще даже не темнело. Болели разом все кости, но жара не было, и Сергей понадеялся, что все же и не будет. Прошло минут десять, и дверь в спальню скрипнула. — Не спишь? — спросил Николай. — Входи, — разрешил он. Тот воспользовался приглашением, подошел к кровати, бесцеремонно положил ладонь Сергею на лоб. — Ты везучий сукин сын, — констатировал, не обнаружив признаков жара. Связь звенела, что-то было с ней необычное, словно не только мысли и чувства по ней двигались, но и что-то еще, чего Сергей не понимал. — Мне жаль, — снова повинился он. — Как Саша и Оленька? — Благополучны. Крепко усвоили, что баловство ничем хорошим не заканчивается. И что на тебя нашло? — Временное помешательство. Спасибо, что вытащил. — Все лучше, чем вместе с тобой захлебываться… — Николай сказал небрежно, но Сергей уловил, как что-то холодное и страшное пробежало по связи. Что чувствуешь, когда половина твоей души умирает? Да еще не так, чтобы в постели, в окружении семьи и домочадцев, а борется, агонизирует и все равно идет по дну. Подумал — и передернулся. Решил для себя, что если еще когда-нибудь так выйдет — закроется наглухо, чтобы ни мысли, ни чувства. Одно дело самому умирать, и совсем другое — Николая за собой тащить. — Лишнего себе не нафантазируй, — буркнул Николай. — Я же слышу. — Считаешь, я не прав? — спросил Сергей. — Ты же меня не бросил. Потому я и жив сейчас, что ты меня не бросил. Сказать по правде, он и не знал тогда, в Рождественскую ночь, что мог бы. Ни передавать еще толком не умел, ни закрываться. А знал бы? «И знал бы — не стал, — понял. — Как, интересно, у отца с мамой это было? После стольких-то лет вместе». Им вот и полугода хватило, чтобы прочно друг в друга прорости. — Так что же? Мы в расчете? — усмехнулся, чтобы перебить неприятные мысли. Николай улыбнулся — расслабленно и ласково. Его тоже немного попустило. — Это не так работает, Муравьев, — протянул, деланно хмурясь. — Даже не надейся. Не хочешь ли немного почитать? Я как раз нашел на своей любимой полке дивный образчик литературного гения. — Кларисса, или История молодой леди? — Ну вот, ты уже начинаешь понимать меня без слов. — Я тебя умоляю, давай лучше про причины богатства народов. — Нет, ни за что. Я зол, и месть моя страшна! — Ну прости, бога ради! Хочешь, я перестану играть по утрам? — Отчего же? Играй, пожалуйста, мне очень нравится. — И никаких больше прогулок! — Это как угодно. — И я больше не расскажу тебе заранее ни одной концовки из твоих любимых книг. — Я и так знаю, что все у них там вечно заканчивается трагически. — Хочешь, в таком случае, расскажу, в каком романе все закончилось хорошо? — Пожалуй, нет, мне не интересно. — Ну и злопамятный же вы человек, Николай Павлович! — Я иду за книгой, — ответил Николай, не двигаясь, впрочем, с места. «Как же я рад, что ты у меня есть» «Отстань», — легкий щелчок по носу. Черта с два он отстанет! Никогда. Ни за что на свете…