Туман нашей памяти

***

      — Я не знаю, что ты задумал, Томми, но мне чертовски не нравится это, — нотки злости выходили из уст старшего брата, гнев в его голосе переплетался с чем-то ещё… тревогой. Грубые пальцы барабанили по столешнице, а взгляд будто вгрызался в затылок брата. Том стоял у окна, по привычке низко опустив голову. Он давно уже не смотрел на пейзаж, его взгляд скользил где-то по прозрачному стеклу, но мысли находились далеко, где-то глубже, темнее. Артур, как и договаривались, приехал спустя пару дней после встречи с Джесси Дэйв.       — Что именно не нравится, Артур? — Томас медленно повернулся, поправляя очки на переносице. Взгляд осмотрел Артура, который с тяжелым вздохом опёрся ладонями о край тяжелого письменного стола. Сигарета, сжатая между пальцев, почти догорела, оставляя тонкую линию пепла. В руках шатена находилась угасающая сигарета, пока на переносице находились круглые очки. Очки чуть съехали вниз, и он поправил их тем же неторопливым жестом, что всегда делал, когда готовился к неприятному разговору. Том поджал губы, высовывая из кармана брюк руку.       — Эта приезжая девка, — фыркнул он так, будто произносить её имя было ему противно, — Ты вообще в курсе, что она учудила, а, Томми? — он нахмурил брови, сильнее вдавливая ладони в деревянную поверхность стола. На мгновение в лице промелькнуло нечто удивительное, почти обида. Том насупился. Он пару раз моргнул, словно пытаясь нащупать невидимые границы разговора. Мужчина ещё крепче сжал сигарету между пальцами и шагнул к креслу, присаживаясь неспешно.       — И что же? — правая бровь вопросительно поднялась, почти лениво, слишком спокойно. Ему действительно было сложно представить, что могло настолько вывести Артура из равновесия. Женщин брат не трогал, не пугал, не унижал — это было его последнее «правильное» правило, что бы ни говорили о вспыльчивости Артура.       — Она приставила свой чёртов ножик к моим яйцам, — Артур сказал это резко, почти выкрикнув, но тут же криво усмехнулся, будто сам себе не верил. Смешок вышел рваным, неуверенным. — Представляешь, Томми, эта девка подставила лезвие к моим яйцам, — новый эмоциональный выплеск. Томас сдавленно усмехнулся, коротко, почти беззвучно, как будто просто выдохнул дым через ноздри. Лицо брата нависало над ним, подчёркнуто крупное, напряжённое, будто Артур боялся, что если отступит хоть на шаг, его гнев рассыплется на куски и придётся собирать заново. Шелби-младший молча сидел в кресле, медленно перекатывая сигарету между пальцами, будто взвешивал каждое слово старшего. Картина, которую он услышал, не вязалась с образом той хрупкой девушки, что стояла в его кабинете пару вечеров назад, упругая осанка, стальные зрачки, но нож в руке против Артура? Слишком смело, слишком рискованно, и слишком неожиданно.       — И почему же она так сделала? — перед тем как проговорить, голубоглазый помолчал некоторое время. Эта пауза была важнее самого вопроса. Томас всегда давал брату время, чтобы тот спустился с вершины своего гнева и оказался в состоянии говорить не кулаками, а словами. Артур открыл рот, будто готов сорвать с себя объяснение, но сразу захлопнул его. Молчание было признание того, что он сам не знает. Или не хочет говорить. Ответ сам всплывёт наружу, и если не от Артура, то от Дэйв. Томас откинулся чуть назад, перекатывая голову так, чтобы очки на переносице легли удобнее. Том покрутил горящую сигарету между пальцев и дольше обычного помолчал. Пепел с сигареты рухнул в пепельницу, резкий, тяжёлый звук. Взгляд голубых, как весеннее небо глаз спокойно остановился на серьезном морщинистом лице старшего брата, улавливая то, как оно понемногу успокаивается и приходит в здравомыслие. Шелби прежде доложили, что встреча прошла «успешно», рассказали, какой именно склад выбрала американка и что следующей встречи ему не избежать. Чек, о котором говорила мисс Дэйв, так и не пришел в поместье и офис Томаса. Небольшие несостыковки, которым Том, как всегда, не позволял пройти мимо. Сейчас всё это складывалось в неприятную, липкую картину. Хотя Артур настаивал подождать ещё пару дней, но Томас решил не откладывать. Внутреннее чувство не позволяло думать о ложной сделке, и поэтому он хотел побыстрее удостовериться в неверности мыслей. Шелби бросил окурок в пепельницу, положил локти на стол и переплёл пальцы.       — Ей можно доверять? — вопрос ускользнул из губ брюнета слишком быстро, почти сами. Томас и сам не ожидал, что так быстро крутящийся вопрос в голове сможет вырваться, но что-то, какое-то хриплое подреберное чувство заставило его. Он пару раз моргнул, проводя свободными пальцами по гладко выбритой щеке.       — Откуда, черт возьми, я могу знать, — Прохрипел Артур напрягая мышцы лба. Артур вскинул голову резко, будто его ударили словом, — она — женщина, а им точно нельзя доверять в таких делах, — с тяжёлым выдохом заключил мужчина и присел на темно-зелёное кресло, вальяжно растягиваясь. Томас что-то непонятное хмыкнул, заполняя пространство табачным дымом. Умение Артура выражать мнение всегда удивляло Томаса. За много лет он выяснил, что Артур совсем не умел вести серьезные дела бизнеса, будь то что мужчина, что женщина. Эту тонкую грань он всегда разрушал своей нетерпеливостью и чересчур вспыльчивым характером, с которым он никак не мог совладать. И всё же он был одним из немногих, чей инстинкт Томас уважал. Но сейчас его инстинкт был направлен против Дэйв. И это, именно это вызывало в Томасе первое настоящее сомнение.       — Мы уже имели с многими дела, Томми, — резко и гулко изрёк Артур-младший, будто каждое слово рвалось из горла через годами накопленную боль. — Вспомни этих сраных макаранников, которые убили нашего брата Джона, — в тускло голубых глазах Артура показались слезы. Томас едва заметно сжал челюсть и опустил взгляд, будто пытаясь удержать в себе растущее давление прошлого.       — Ирландцев, которые убили Абераму и нашу Пол, — Старший остановился, тяжело сглатывая. Все воспоминания разрушали его днём за днём, ломая до самых мельчайших частиц. Уничтожая его и побуждая на аморальные вещи: алкоголь и опиум только усугубляли ситуацию с его переживаниями, — А эти чертовы русские… их алмаз, их проклятая кровь… — он поморщился, гулко сглатывая. — Которые убили Грейс, — Он запнулся, на секунду прикрыв глаза, будто проглатывал яд. На имени Грейс в голове Томаса заныла давняя, полуглубоко зарытая боль. — Ты ведь помнишь, Томми? Руби. Как она тогда… как она чуть не умерла, — выдохнул Артур, — как врачи уже списали её, как ты стоял в той сраной пустой комнате и думал, что потеряешь её. На имени племянницы, Артур, не сдержавшись, хмыкнул поджимая губы. Слеза покатилась по щеке. Томас закрыл глаза, стараясь как можно глубже вдыхать. Он помнил каждый изгиб того дня. Каждый запах, каждый шаг по гулкому полу больницы. И тишину, убойную, какую он слышал только на войне, когда понимал, что сейчас кто-то не вернётся. Артур провёл ладонью по лицу, грубо, словно хотел стереть с себя годы, которых он не просил:       — Мы чудом вернули её, Том, чудом. И ты сам чуть не сдох от этого своего проклятого кашля и крови, — он махнул рукой, — так что не думай, что я драматизирую. Я видел, как ты падал. Как она падала. Как всё, что у нас осталось, шаталось к чёртовой матери. Режущая слух тишина окутала братьев. Она была мгновенной, но за этот малый промежуток времени все мигом пронеслось перед глазами. Грейс. Джон. Полли. Руби и он. Четыре глубоких раны в истрепанном сердце Томаса. Те, которых он любил. С последнего имени сердца Шелби и всей семьи неприятно ныло, заполняясь болью и тоской.       — И… Что ты предлагаешь мне, Артур? — мысли старались унести рассудок Томаса, но тот с невероятной болью от собственных воспоминаний вырвался. Его лицо продолжало находиться в совершенном спокойствии и безэмоциональности, пока глаза брата пылали адским огнем от грустных ноток его высказывания. Артур шмыгнул носом, тут же вытирая его сложившимся козырьком в руке. Как быстро одно воспоминание смогло так пронзить мужчину, превращая его в подавленное тело. Томас решил не подбадривать брата, а дать чертовые минуты для успокоения и обдумывания. Он задумался. Так быстро поглотился в собственные страдания, что не почувствовал, как пепел медленно падал на его пальцы из пылающей сигареты. Он взмахнул бровями, бросая тлеющую сигарету в заполненную пепельницу. Правая рука дотянулась к стакану, где ещё находилось содержимое алкоголя.       — Больше не связываться с новыми людьми, Томми, — подавленный голос Артура раздался так громко в бездонной тишине, что Томас сжал пальцы от некой неожиданности. Он не думал, что брат сможет ещё что-нибудь сказать. Взглянув на него, Том мог отметить прежнюю настойчивость и серьезность в старшем брате. Томас промолчал. Они, пожалуй, оба знали, что слова Артура никак не приобретут смысл для Тома. Он будет стоять на своем и продолжать то, что задумал, не слушая никого. Должно быть, все члены семьи Шелби давно вынуждены смириться и свыкнуться с этим, но они до сих пор упорно продолжают вбивать истину и некую отрезвляющую правду в голову Тома, стараясь как можно сильнее уберечь ценность семьи. Маленькой и уязвимой. Много лет прошло с того времени, когда семья Шелби могла считаться сильной и иметь определенную целостность, но это время прошло. Их стало меньше, намного меньше, и все травмы и события метко попадали по каждому.       — Я подумаю, брат, — умело солгал Том. Слишком спокойно, чтобы можно было поверить. По гортани прошла обжигающая жидкость виски, которая оставила после себя подобие тепла внутри. Ему было намного проще своими словами породить надежду в других, а особенно, если оба знают, что все то, что обещает Томас — невозможно. Многие до сих пор не могут распознать лживость в его интонации и мимике — он слишком бесчувственнен и опытен в этом. Он и сам не понимает на самом деле, верят ли ему близкие или же просто давно смогли смириться. Артур сглотнул и пару раз неуверенно кивнул, опуская взгляд. На улице было слышно завывание в различных углах ветра, шуршание зеленевших листков и звук режущего метала садовых ножниц, которыми умело пользовался садовник, доводя до красивого вида кусты. Наступала весна. Холод медленно и с трудом покидал Бирмингем, пока нотки зелёной свежести старались вовремя расползаться по деревьям и газонам. Солнце ещё было тусклым и прикрытым за облаками, но воздух во всю наполнялся тем самым весенним теплом. Ему больше нечего сказать или же добавить. Ему больше нравится молчание, чем глупые слова. Он знал Тома, знал его лучше всех на свете. Они давно не общались по душам, но и исправлять это оба не желали или же просто не было случая.       — Передавай Лиззи и Чарльзу привет, — вымолвил старший Шелби, поднимаясь из кресла. — И скажи Руби… что дядя всё ещё хочет увидеть, как она носится на своей Искорке. Руби была для Артура слабым местом, как когда-то была для всех них, маленькая Шелби, что едва не ушла вслед за остальными. И только теперь её смех снова наполнял дом, но страх… страх за неё не ушёл никуда. Артур исхудал. Том давно заметил это, но впервые поймал себя на мысли, что брат будто уменьшился, как будто что-то изнутри подъедало его медленно, но неотступно. А алкоголь и опиум ещё сильнее подавили мужчину. Его плечи были опущены, что сильнее выражало малую сгорбленность. Козырек переходил из одной руки к другой, пока глаза с долькой печали проходились с одного угла к противоположному. Томас быстро кивнул зажимая табачное изделие между зубов. Сегодня он выглядел домашнее обычного. Простые брюки, белая классическая рубашка сверху которой были резинки подтяжек, а рукава были закатаны до локтей для большего удобства. Глядя на трудолюбивого и серьезного брата, можно было с уверенностью сказать, что сегодня у него выходной день. Артур безмерно радовался, когда видел, что Том мог иногда отречься от собственных рабочих дел на благо себе. Он ближе подошёл к старшему, выкуривая сигарету и прожигая ледяными кристаллами его голубых глаз фигуру брата.       — Я провожу, — заверил он. Глубоко внутри Шелби знал и понимал, что следующие встречи не обойдутся без повторных разговоров о сегодняшней теме. Они будут и будут, как бы оба этого ни хотели. Артур будет доказывать свою точку и защищать позицию семьи, стараясь оберегать ее от других возможных случаев несчастья; Томас же, в свою очередь, будет упорно стоять на своем, никого не слушая. Так было и будет всегда. Оба вышли из просторного кабинета, сразу же переходя в светлую прохожую. Еле заметные лучи солнца проникали через входную арку, через которую можно было заметить машину Артура. Они молчали, словно чужие. Наверняка, оба раздумывали все и пытались найти ответы на собственные вопросы и мнения. Шаги эхом отдавались по мраморному полу. Ни один из братьев не спешил разрывать тишину. Перед дверью Артур остановился и впервые за весь разговор посмотрел на Тома не как на главу семьи, а как на младшего брата, того самого мальчишку, который когда-то ходил за ним по пятам среди бараков Смолл-Хитт.       — Ну, я поехал, Том, — низким тембром проговорил Артур надевая пальто. Голос дрогнул едва заметно, но Том уловил. Шелби кивнул, шагнул ближе и заключил брата в объятия, короткие, крепкие, почти деловые, но всё равно настоящие. Хлопнул по плечу два раза, как всегда делал, когда хотел сказать больше, чем дозволено словами.       — Передавай привет Линде, Артур, — тихо бросил Томас, отпуская его, — и привози на выходных Билли. При имени сына Артур едва заметно дернулся, не от боли, а от чего-то более тонкого. От того, что его мальчик растёт быстрее, чем он успевает следить. От того, что Томас помнит о ребёнке, хотя никогда не говорит лишнего.       — Привезу, — хрипло ответил Артур, поправляя козырёк, будто пытаясь спрятать под ним покрасневшие глаза. — Он… спрашивал о тебе. Всё твердит, что на этот раз тебя обгонит на лошади. На мгновение между ними промелькнуло что-то светлое. Почти тёплое, почти прошлое. Том слегка усмехнулся, но не глазами, только половиной губы.       — Поезжай, — тихо произнёс глава семейства. — И следи за собой. Когда мотор машины загрохотал на аллее и стих вдалеке, Том наконец выпустил остаток дыма и позволил себе короткий, почти незаметный вздох.

***

Облака мягко расплылись по чистому небу, открывая возможность солнцу проливать свой блеклый весенний свет на землю. Несколько часов назад его навестила Лиззи, тихая и задумчивая, с идеей прокатиться верхом на лошадях с Чарльзом. На удивление брюнетки, Том согласился почти сразу, без расчёта, без пауз, будто ему самому сейчас была необходима эта тишина полей и звук копыт. Он стоял возле входа в большую площадку для езды, облокотившись о деревянный забор. Сигарета лениво покачивалась между губ, серый костюм сидел почти безукоризненно, а лёгкий ветер трепал тёмные пряди, открывая строгий лоб. Никакой специальной одежды, Том никогда не нуждался в ней, чтобы управлять лошадью. Он стоял в светло сером костюме с перчатками на ладонях. Молодая лошадь и конь мирно стояли за забором, одна из них была белая, почти серебристая, Искорка. Именно Искорку он подарил Руби на её пятилетие. Девочка всегда сияла при виде своей лошади, но последние месяцы Искорка была ближе к брату, чем к хозяйке. И не потому, что Руби этого не хотела, наоборот. Просто Руби ещё была слаба. После болезни, едва не унесшей её, тело девочки медленно возвращалось к прежней силе. Эллизабет тревожилась из-за каждого шага, каждого кашля, каждого резкого выдоха. И только поэтому сегодня Руби осталась дома, на веранде, завернувшись в теплый плед и наблюдая из окна, как ветер играет деревьями. А потому Чарльз тренировался на её лошади. Это была временная мера, но она удивительным образом подходила обоим детям: Искорка словно понимала, кому принадлежит по-настоящему, но была достаточно мудрой, чтобы позволить брату посидеть в седле; а Чарльз благодарен за доверие сестры и берёг кобылу так, как будто берёг саму Руби. Метнув головой, он увидел подходящую Лиззи и Чарльза, которые шли за ручку. Они остановились возле него, и Томас быстро, но внимательно, как всегда, скользнул взглядом по ним. Сын был одет в длинные сапоги для езды и конный костюм. Лиззи стояла в своем темно коричневом платье, сверху которого находилось пальто. Девушка не выделялась особой любовью к езде верхом, хотя ранее Том на семейных вылазках учил её этому по желанию Руби. Они всегда выезжали далеко за город, проводя время в семейном кругу.       — Ты рад, сынок? — спросил мужчина, потушив окурок носком обуви, Томас взъерошил светлые волосы мальчика. Чарльз растянул улыбку, уверенно кивая в знак согласия. Он слишком долго хотел этого. Как только ладонь мужчины убралась с головы мальчишки, аккуратная и худенькая ручка Лиззи пригладила Чарльза, выравнивая выпавшие пряди мальчика.       — Тогда я жду вас к ужину, — на лице темноволосой также появилась счастливая улыбка. Она присела, крепко обнимая Чарльза и целуя его в лоб, а потом подошла к Томасу, легко целуя в щеку. Руки Тома лишь в ответ погладили спину жены и открыли калитку забора. Пропуская Чарльза к полю, Томми повернул голову провожая взглядом Лиззи: её силуэт уже растворился на фоне огромного поместья. Мальчик быстро побежал к пасущимся животным, гладя ручкой светлые волосы Искорки. Второй был черного цвета и стоял смирно, немного притрагиваясь носом к другой. По дороге Том закурил ещё одну сигарету, наконец преодолев путь, он снял перчатки притрагиваясь тыльной стороной ладони к морде коня. Он помог залезть верхом Чарльзу, придерживая его поясницу и туго хватаясь за поводья, чтобы Искорка не смогла убежать.       — Вот, так-то лучше, — Томас ещё раз погладил лошадь по шёрстку. — Она должна слушаться тебя, Чарльз, — белая лошадь топталась с ноги на ногу, покорно ожидая нужной команды.       — Я знаю, — спокойно ответил мальчик. — Джек и мама говорили об этом. Томас ответ взгляд, кивая. Джек — конюх, нередко обращался к Лиззи по поводу всего содержания коней и состояния Искорки.       — Тогда за дело, сынок, — посмотрев на небо, Том затушил носком обуви недокуренную сигарету. Он подхватил Чарльза на руки, чтобы помочь забраться верхом. Усадив мальчика, Томас аккуратно погладил спокойную лошадь, надвигаясь к своему. Быстро и грациозно забравшись, мужчина осмотрелся. Прогулочное поле было необычайно большим, зелёным и красивым. Вдалеке можно было увидеть верхние окна поместья, следом за ними верхушки деревьев, небольшую речку, где летом Руби и Чарльз любили проводить времена, и плавающих уток в ней. Всевозможные цвета местной природы украшали и радовали глаз. Томми сложил кожаные перчатки в карман жилета. Рука ещё раз прошлась по мягкой шерстке коня. Губы едва заметно шевельнулись, произнося тихие, старые, почти забытые слова на цыганском, слова, которыми его отец когда-то успокаивал лошадей. Обычно, это были обычные завораживающие предложения хвалы коня, но даже это спустя многочисленное время с трудом вырывается из уст цыгана.

***

      — Когда-то мы также сидели с тобой и ели такую мяту, — откусывая зубами наполовину твердый стебель дикого растения, Томас передал оставшееся мальчику. Времени было не сосчитать как только двое Шелби начали езду. Мальчик сиял от счастья, когда ветер проходил сквозь его белые пряди волос, запутывая их. Искорка также приобрела некую жизнь в своих темных как пуговки глазах, она, не сбрасывая скорость, топталась по полю. Томас же сдержанно и спокойно водил темным конём, который высоко задрав морду шагал следом за радостной лошадью. Но как бы сдержанно не вел себя Томас, он был рад. Рад, что Чарльз долгое время спустя стал радоваться любым мелочам и даже тому, как смешно и игриво ржала Искорка; он был рад, что мог снова подарить счастье в малом своему сыну; был рад, что снова ушел в цыганскую молодость, несмотря на все внешние угнетенные точки.       — Я не помню этого, — честно признался младший Шелби. Он с треском откусил хрустящие листочки, с удовольствием прожевывая сочащееся растение, будто это был лучший сладкий десерт. — Хоть я и ел это уже когда-то, но это очень вкусно, папа, — в маленьких ладошках мальчика больше ничего не было. Томас одним уголком губ тихо усмехнулся, откидывая куда-то в соседние кусты непонятную палочку. Взгляд поднялся на небо. Солнце плавно и медленно начинало уходить за горизонт. Тучи обвили жаркий кусочек шара, когда по бокам выходил красный закат. Шелби быстро нашел среди остальной живности ещё один стебель мяты, сорвал его и откусил приличную долю, молча жуя, пока сзади топтались Искорка и Скакунок.       — Ты был ещё слишком юн, чтобы помнить это, — Томас поправил козырек. — Руби тогда тоже смеялась и всё время пыталась выхватить у меня мяту первой. Томас вздохнул, отводя взгляд в сторону заката яркого, расползающегося по полю, будто разлившаяся ртуть.       — Ешь, ешь, — сказал он наконец.       — Жаль, что Руби нет с нами, — Он отвёл взгляд в сторону, будто боялся встретиться взглядом с отцом.       — Просто ей нужно ещё время, чтобы окрепнуть, — Он погладил сына по голове тяжелой ладонью.       — Я скучаю по тёте Полли, маме Грейс, — Чарльз откинул соломку, грустно отпуская голову. Мальчишка редко делился своими мыслями и эмоциями с отцом. В большей степени все это знала Лиззи. Томас не винил её в этом, он был рад, что у него есть мать и поддержка. Но сейчас он пытался ценить эту молниеносную мысль сына и переживания. Томми хотел бы как-то ответить и поддержать его, как хороший отец, но, пожалуй, они оба знали, что это не так, что он не хороший отец, но и не плохой. Он был чем-то средним, и это было самым лучшим вариантом для всех.       — Я тоже, Чарльз, — разжав напряжённую челюсть, Том наконец подобрал хоть какие-то слова. — Мы потеряли их, но взамен что-то обрели. Это не всегда хорошо, но и плохим тоже не нужно считать, — Он помолчал, чувствуя вкус собственных слов. — Мы обрели Дюка, — спокойно закончил фразу Шелби. Чарльз оживился. К парню начинали привыкать и также он открываться. Иногда Томас не мог уладить в своей голове, что у него есть ещё ребенок помимо Чарльза и Руби. Но в частых случаях он просто принимал это, как и всегда. Он не пытался надевать маску хорошего отца и любознательного человека. Это просто не его. Правильней принять его без лишних колебаний и получить ещё одного Шелби.       — Он мне нравится, — на лице младшего Шелби наросла улыбка. — Он много рассказывал мне о лошадях и много говорил на цыганском. Но маме он не очень нравится, — честно признался сын Тома. Мужчина чуть хмыкнул, горько, устало, почти со смешком. Для Лиззи новость о старшем сыне Томаса сильно поколебала ее. Том видел, как менялось её выражение лица при упоминании Дюка и прекрасно знал, что она до сих пор держит обиду не него за то, что не признался ей раньше. Он все видел и не старался что-либо сделать.       — Маме нужно больше времени, чем нам, она привыкнет, сынок, — с выдохом встал Томас. Он взглянул на свои часы. Ещё оставалось время до ужина. Потом посмотрел на сына, его белые пряди, такие же светлые, как у Грейс, играли на ветру. — А вот Руби… — Томас бросил взгляд на поле, будто увидел где-то там тень девочки. — На следующей неделе, если доктор разрешит, я посажу её на Искорку снова. Она всё спрашивает, когда сможет ездить. И Скакунок тоже скучает по ней, — Томас показал жест рукой, который давал понять Чарльзу, что пора вставать. — А сейчас мы покормим Искорку и Скакунка и отведем их в загон, — он приобнял Чарльза за плечо.       — Папа?! — мальчик продолжал шагать возле Томаса. Старший что-то хмыкнул, дожидаясь следующих слов сына. — Обещай, что мы всегда будем так сидеть и есть мяту. Всегда, — в его голосе звучала тихая, отчаянная надежда. Такая, какая бывает только у детей, которые слишком много потеряли. Томас убрал руку с плеча блондинистого мальчика и повернулся лицом к лицу. Он моргнул, смотря в точно такие же голубые глаза. Присев на носки рядом с сыном, Томми медленно проговорил:       — Обещаю, — мужские руки поглаживали детские. И впервые за весь день Томас ощутил, что это обещание он действительно постарается выполнить. Ради него. Ради Грейс. Ради Руби, живой, пусть и хрупкой, но всё ещё здесь.

***

Лондон встретил Томаса серым, плотным, вязким воздухом. Здесь пахло углем, мокрым камнем и политикой, эта смесь, которую он всегда ненавидел и без которой почему-то жить не мог. Томас шагал вдоль рядов одинаковых кирпичных домов. После спокойного, почти умиротворяющего вечера с Чарли на лошадях — после мятного запаха поля, белой гривы Искорки и простых детских слов о Руби — лондонский воздух резал его как ножом. Здесь не было места покою. Здесь его снова ждала работа. К дому Эйды он подошёл быстро, будто кто-то подталкивал его изнутри. Железный прогон у двери дрогнул от стука. Дверь дома Эйды отворилась не сразу. Томас уже собирался постучать ещё раз, когда замок тихо щёлкнул, и тёплый, мягкий свет изнутри лег ему на плечо. Эйда появилась в проёме босая, в лёгком тёмном платье, с заколотыми на затылке волосами. На щеке был виден отпечаток от того, что, возможно, она только что лежала на диване над каким-то отчётом. Она подняла взгляд и на миг замерла.       — Томми?.. — удивление вспыхнуло и так же быстро погасло, уступив место настороженной внимательности. — А я думала, ты сегодня с детьми. Она отступила в сторону, и мягкий жёлтый свет её прихожей лег на широкие тени на лице Томаса.       — Был, — коротко сказал он и прошёл внутрь. У Эйды всегда пахло ладаном, сухими чернилами и слабой горечью кофе. Стены её дома, в отличие от дома Томаса, не давили они слушали. Младшая Шелби закрыла дверь, посмотрела на брата внимательнее: Эйда закрыла дверь, медленно, не спуская с брата глаз, наблюдая за тем, как он снимает перчатки. Он делал это аккуратно, медленно, как будто руки не слушались или мысли были в другом месте. Серебряные пуговицы на его пальто отразили свет лампы, мелькнув маленькими холодными искрами. Она заметила: в подборе движений что-то дрогнуло. А Томас никогда не позволял себе дрогнуть.       — Что-то случилось? — Эйда закрыла дверь, глядя на него поверх плеча. Он не ответил. Прошёл в гостиную, как всегда — первым оценивая комнату взглядом человека, привыкшего искать опасность в деталях. Мягкая тёплая лампа на столе горела низким оранжевым светом, будто пламя свечи перед молитвой. На столе лежали документы, рядом — чашка, в которой кофе превратился в тонкое чёрное зеркало.       — Мне нужно, чтобы ты кое-что выяснила, — Томас прошёл к окну, будто инстинктивно занимая точку обзора, откуда лучше видно улицу. Пальцы слегка стучали по серебряному корпусу часов в кармане. Эйда замедлила шаг и подошла ближе.       — Насчёт чего? — её голос был ровным, но внимательным. Она умела распознавать моменты, когда Томас приходил не как брат, а как тот, кого все знали и боялись.  Мужчина вытащил часы, привычным движением проверил время, затем убрал обратно.       — Насчёт одной американки, — Томас повернулся к ней лишь наполовину. — Джесси Дэйв. Эйда приподняла бровь. Пауза между вдохом и словом была чуть длинней, чем обычно. Но Том заметил.       — Американка… — протянула она, медленно скрещивая руки. — Значит, это связано с твоими прежними попытками выйти на Штаты? Нью-Йорк? Бостон? Или с теми, кто после Мосли решил, что Британия это удобный вход в Европу? Он слегка кивнул. Подтверждение и предупреждение в одном жесте. Мужчина прошёл мимо стола, взгляд его скользил по мелочам: брошенной газете, смятой салфетке, папке, которую она держала утром. Всё это — чужие мелочи, но он всегда видел в них следы людей, намерений, настроений.       — Возможно, — Повернулся к окну, глядя на тусклый рассеянный свет фонарей. — Или нет. Но она пришла оттуда же. И ведёт себя… слишком уверенно. Эйда скрестила руки. Подошла к столу и закрыла папку, чтобы ничто не отвлекало.       — Ты боишься? — спросила спокойно, не издевательски. Она вообще редко издевалась над Томом только над его выборами, но не над его страхами. Он опустил взгляд в пол, затем снова поднял его, холодный, линзовый, синий.       — Я осторожен, — поправил он, не моргая. — Америка сейчас меняет правила. Чикаго, Бостон, Нью-Йорк — все ищут путь в Европу. Порты, оружие, алкоголь, влияние. Эта девушка связана с кем-то крупным. И я хочу знать — с кем именно. Он медленно прошёлся вдоль стола, взгляд его цеплялся за каждую мелочь: открытую газету, стакан с недопитым виски, папку с документами, которую Эйда держала утром. Девушка скрестила руки на груди, облокотилась бедром о стол.       — Ты хочешь, чтобы я нашла её имя в своих источниках, — заключила она. — В дипломатических кругах. В эмигрантских списках.       — Да, — ответил Том без обиняков. — Всё, что может объяснить, зачем она здесь… и почему именно сейчас. Эйда тихо выдохнула.       — Это опасная игра, Томми, — она прошла к столу, медленно взяла сигарету и с щелчком зажигалки зажгла сигарету.  Он слегка склонил голову, смотря на его затылок.       — Я ещё умею играть, — Он развернулся к ней лицом, наконец-то полностью. Стоял в полутьме, освещённый только краем лампы. Синие глаза отражали тусклый свет как сталь. — И выигрывать тоже. Несколько секунд они молчали. Она смотрела на него как на уравнение, которое нужно решить.       — Хорошо. Я посмотрю. Но отвечай прямо: ты считаешь, что она связана с теми же людьми, что выходили на тебя после Мосли? Томас замер, взгляд его стал стеклянно-синим, как ледяная вода в Бирменгиме. Он чуть приподнял подбородок едва заметно, но этого было достаточно.       — Я считаю, что слишком много американцев знают моё имя, — Томас пережал пальцами переносицу, опуская руки в карманы. Эйда медленно кивнула, принимая это как задание, как необходимость.       — Я узнаю, Томми. Но учти ты уже втянут глубже, чем думаешь. Он медленно улыбнулся краем губ — той жесткой, усталой улыбкой человека, который видел достаточно, чтобы перестать удивляться.       — Знаю Эйда посмотрела на него так, как никто больше не смотрел — через него, сквозь броню.       — И всё равно продолжаешь.       — Всё равно продолжаю, — подтвердил он. Тишина снова легла между ними, но уже другая — рабочая, холодная, аккуратная, как стол со схемами.       — Я пришлю тебе всё, что найду, — сказала Эйда. Он кивнул, поправляя пальто.       — Спасибо.       — Не ради тебя, — напомнила она. — Ради семьи.       — Это одно и то же, — тихо ответил он, уходя. Дверь закрылась за ним тихо, но в доме почувствовалось, будто вышел человек, который уносит с собой холод, войну и неизбежность. Эйда осталась стоять посреди гостиной, слушая, как его шаги растворяются по ступенькам.