Танатос

Нана переступила с ноги на ногу, сжимая в руках корзинку со свежими персиками. Во дворе кланового особняка Учиха было по-особенному спокойно и уютно в это время года, девочка засмотрелась на рыбок, что юрко плавали в искусственном пруду. Осенний ветер шумел в листве кленов, она уже начинала менять свой цвет, по краям приобретая красноватый оттенок. Совсем скоро Страна Огня окрасится в свой цвет.        — Саске тоже любит за ними наблюдать, — Итачи присел рядом и бросил карпам мякиш от хлеба. Нана слегка смущенно кивнула, размышляя о том, что впервые оказалась в компании Итачи один на один. Мисаки пыталась выпытать какой-то рецепт у Микото, женщины хорошо ладили и часто ходили друг к другу в гости, а временами мама Тоору брала с собой Нану, чтобы пройтись по магазинам и прикупить какие-нибудь милые вещи. Сам сын Мисаки всем сердцем ненавидел подобное время препровождения.        — Это вам персики, дедуля Такаши сам выращивает, — девочка протянула корзинку Итачи, парень посмотрел на нее снизу вверх, все еще сидя на корточках.        — Спасибо, Нана-чан, — в темных глазах отразилась теплота и искренность, он принял из рук девочки тяжелую корзинку, и в нос тут же ударил аромат свежих персиков. Сенкецу несмело улыбнулась и присела рядом, обнимая себя за коленки и рассматривая цветастые спины рыб, те били хвостами и смешно пускали пузыри. Плеск воды успокаивал, позволял скрыть тихие разговоры.        — Хочешь их покормить? — Итачи протянул Нане оставшийся хлеб, забавляясь тому, как краснели ее щеки. Он может и притворялся, что не замечал, как смущается и краснеет Нана в его присутствии, только понимал, что ни к чему это не приведет. Сенкецу прекрасная, добрая, светлая и наивная, мир для нее все еще оставался хорошим местом. Вырастет она чудесной девушкой, которую захотят сделать своей многие парни. И Итачи даже не подозревал, как сильно ошибался, и что за закрытыми воротами дома клана Сенкецу Нана оставалась в одиночестве, тускнея с каждым новым днем. Она — ясная луна в темную ночь, но никак не солнце в безоблачный день.        — Тебе нравится служба в АНБУ? — Нана перекатилась с носка на пятку, следя за карпами. Ей о многом хотелось спросить у Итачи, просто чтобы он поговорил с ней, чтобы послушать его спокойный, рассудительный голос. Нане необходима эта неподдельная доброта и открытость, она ей была не знакома и чужда, и оттого она так отчаянно к ней тянулась.        — Думаю, у меня не было выбора, — Итачи наблюдал за тем, как Нана отщипывала крошечки от хлеба и кидала их в прозрачную воду, куда сразу же сплывались все карпы. — Почему ты спрашиваешь? У него неприятно скрутило внутри от предположения, что, возможно, Нане, как и всем старшим детям в ее семье, придется идти служить в АНБУ. Будучи законченным пацифистом, последнее, чего хотел Итачи — это чтобы такая как Нана оказалась в рядах наемных убийц. Путь шиноби был не для всех и, глядя на Сенкецу, Итачи каждый раз в этом убеждался. Пусть даже единственное, что могли нести их клановые техники, была одна лишь смерть.        — Просто мне кажется, что убийство никому не должно приносить удовольствие, — Сенкецу надула губы, чувствуя дискомфорт от утреннего инцидента, когда она стала свидетельницей разговора между Нацумэ и Рэйсуке, последний хвастался очередной успешной миссией.        — Ты права, — Учиха разглядывал профиль Наны, лицо у нее бледное, с непропорционально большими глазами, что придавали ее внешности некую гротескность. — Чего ты сама хочешь, Нана-чан? Она пожала плечами, рыжие волосы были перевязаны красной лентой, кончики трепал легкий ветерок, привлекая к себе внимание Учиха. Нана, вообще, никогда не стремилась стать шиноби или частью клана Сенкецу, который на протяжении многих лет служил Конохе.        — Я не думаю, что гожусь для работы шиноби, — Нана подняла глаза на Итачи, начав сомневаться, что хочет делиться такими сокровенным мыслями. — Просто, — она подхватила ленточку и начала ее перебирать, — я не хочу никому причинять вред, мне это не нравится. Нана никогда не смела поделиться подобными страхами, что сидели глубоко в ее сердце, сомнениями разъедая изнутри. И не было рядом никого, кому бы она могла рассказать о столь сокровенных мыслях, никого, кто бы смог ее понять, ведь подобное было просто неприемлемо в клане. Она терзалась одновременно чувством вины и страхом признаться отцу в лицо, что не хочет быть убийцей. Но сидя рядом с Итачи, чувствуя на себе его понимающий взгляд, признание далось Нане так легко, будто она сняла петлю со своей шеи.        — В этом нет ничего плохого, Нана-чан, — Учиха мягко улыбнулся и легонько дернул ее за косу, вызывая тихий смешок. — Уверен, ты найдешь свое место в жизни, где не придется причинять окружающим боль.       Лжец.

***

Чужие прохладные пальцы мягко перебирали девичьи волосы, те ото сна сбились в колтун, черты лица казались одновременно незнакомыми и невыносимо родными. Женщина скривила губы, узнавая в тонком носе, немного пухлой верхней губе свое собственное отражение. Девичьи веки затрепетали, и Нана распахнула глаза, сонная пелена не давала ясно увидеть мрачное лицо матери. Небо на горизонте серело, но в комнате все еще стоял предрассветный мрак, Касуми с ее огненно-рыжей копной волос небрежно заколотой на затылке казалась здесь лишней, инородной.        — Мам? — звук сорвался с губ Наны, разлетаясь сотней других не высказанных слов, просьб, вопросов. Касуми поморщилась от хриплого голоса дочери, отвела взгляд в сторону с безучастным видом разглядывая стенной шкаф. Пальцы женщины больше не касались девичьего лба, не перебирали пряди спутанных волос, они подрагивали, будто в неприкрытой нужде с силой вцепиться во что угодно.        — Не нужно было тебя рожать, — голос Касуми слабый, скрипучий, она разгладила складки на своем спальном кимоно, все еще рассматривая все что угодно, только не свою дочь. — Я дура, думала, что смогу таким образом навсегда оставить Асано-сана рядом с собой. Но эта ведьма, — женщина сжала челюсти, будто прикладывала силы, чтобы бороться со злостью, клубящейся внутри нее, — эта ведьма с надменным взглядом думает, что ей все позволено, раз он приходит к ней каждую ночь. Нана сжала в пальцах край тонкого одеяла, собственная комната враз показалась ей незнакомой, враждебной. А крик утренней птицы за окном — зловещим, предвестником чего-то страшного, как если бы это был не жаворонок, а стервятник, что нашел для себя падаль. Она зажмурилась, стараясь укрыться от страшных образов, что подсовывал все еще сонный мозг, но холодные пальцы на запястье, что так любовно поглаживали тонкие шрамы в миг привели ее в сознание. Нана осознавала, что если и было нечто в этом мире неправильное, то, что должно было стать закуской для стервятника, так это все их родовое поместье. Они все тут были прокляты. Фуюка была права. Проклятье очерняло их сердца, оскверняло их душу, и Нана была в самом эпицентре. Спасать никто их не будет, и ей быть спасенной даже во снах не могло привидеться.        — Сегодня Тоору отправляется на миссию, я, наверное, провожу его, — Нана неуверенно пошевелилась, надеясь выскользнуть из материнских пальцев, те однако стальной хваткой сжались на тонком запястье. — Мам?        — Мне ведь никто не поверил тогда, — Касуми обернулась на дочь, свела брови на переносице, будто и не смотрела на собственного ребенка с омерзением несколько мгновений назад. — Когда они хоронили старшего сына, но это она его убила. Эта ведьма! Нана вздрогнула, резко дернула на себя руку и вскочила с постели, наблюдая за тем, как женщина опустила голову, а волосы скрыли ее измученное лицо. Касуми когда-то была невероятно красивой, с почти что эльфийскими чертами лица она смогла заинтересовать главу клана Сенкецу даже будучи дочерью простого рыбака из Страны Воды. Теперь от этой красоты ничего не осталось, кожа ее, некогда молочно-белая, приобрела серый оттенок, темные тени залегли под выцветшими зелеными глазами, а волосы утратили былой блеск. Касуми постарела, а алкоголь оставил опечаток не только на ее лице, но и на разуме.        — Я попрошу Мисаки-сан приготовить тебе что-нибудь, — Нана спешно подобрала одежду, находу надевая штаны. Погода поменялась резко, еще парой дней назад они грелись под ласковыми лучами солнца, а в это утро холодный ветер срывал листья с медленно краснеющих кленов. Девочка выскочила в безмолвный коридор, прислушиваясь, как скрипят половицы под ее ногами и стараясь унять дрожь в пальцах. Кожу кистей, где ее касалась Касуми, будто опустили в чан с кислотой. Нана с тихим шорохом отворила сёдзи, носом улавливая аппетитный аромат жареных яиц, тусклая лампочка разгоняла сереющую тьму по углам.        — Нана-чан? — Мисаки удивленно заметила младшую в дверях, перекладывая на тарелку сына завтрак. — Что-то случилось? Тоору был хмурым, на нем форма АНБУ, рядом на столе лежала маска Енота, красные полосы вызвали у Наны стойкую ассоциацию с чем-то плохим. Девочка передернула плечами, скидывая с себя оцепенение, и прошла на кухню, пряча руки за спиной, выкручивая пальцы.        — Я подумала, что могу проводить Тоору, — запинаясь, пролепетала Нана, чувствуя, как в носу начинает печь, хотелось верить, что это из-за частичек перца, которым старший брат щедро посыпал свой омлет. — И Касуми нужно выпить суп от похмелья. Мисаки так и замерла на полсекунды у плиты, следом устало прикрыла горящие от недосыпа веки и кивнула. Сама она давно смирилась со своей участью любовницы, в отличии от тех же Ханако и Касуми, которые так и не смогли принять того факта, что Асано навсегда был очарован Юкико. Ханако держалась гордо, нося статус официальной жены господина Сенкецу, она не могла себе позволить заниматься саморазрушением, как это делала Касуми.        — Ненавижу, — Тоору признался тихо, скорее выдохнул одно единственное слово, чем сказал, — этот клан.        — Не говори так, — Мисаки обернулась резко, обрывая сына, не позволяя произнести вслух то, что каждый понимал глубоко внутри себя. — Нам позволено жить в этом доме, делить еду и быть семьей, но каждый воспринимает это по-разному.        — Ты хочешь сказать, что тебе в Стране Железа хуже жилось? — юноша вскинул разъяренный взгляд на мать, сжал кулаки, сдерживая рвущуюся наружу правду. — Это не семья, это убожество. Женщина сжала губы в тонкую линию, спорить с сыном было невыносимо, хотя бы потому, что он был прав. Они не были семьей, а стаей голодных волков, готовых вцепиться друг другу в глотку, как только вожак отвернется или даст свое позволение. Мисаки все это прекрасно понимала, но в глубине души у нее теплилась и надежда на то, что Тоору честным трудом заслужит место главы клана и изменит его строгие правила.        — Тоору, пожалуйста. — Женщина тяжело вздохнула, подошла к сыну и наклонилась к нему. — Вместо того, чтобы злиться на отца и клан, докажи ему, что достоин вести людей за собой. Тоору отвернулся, зная, что мать права, что словами ему не справиться с несправедливостью, царившей в стенах родного дома. Поэтому он только кивнул и, поблагодарив за завтрак, сказал Нане, что та может проводить его до перекрестка. Девочка мгновение потопталась в проходе, бросая взволнованные взгляды на Мисаки, та устало отбросила волосы от лица и, повернувшись к Нане, улыбнулась. Улыбка вышла фальшивой и дрожащей.        — Беги, Нана-чан, я позабочусь о Касуми, — тихо ответила она, сжимая в руках кухонное полотенце. Девочка хотела извиниться, хотела, в целом, хоть что-то сказать, но язык приклеился к нёбу, и слов подходящих для утешения у нее не нашлось. И ей стало так гадко от самой себя в тот момент, что Нана пулей вылетела из кухни, нагоняя брата уже на улице. Тоору оторвал колосок и, покрутив его между пальцев, привычно прикусил, закидывая руки за голову. Утренняя прохлада помогала избавиться от остатков сна, что собирались болью в глазницах. Юноша молчал, не считая нужным нарушать утреннюю тишину бесполезными разговорами, пусть ему и хотелось стереть с лица сестры это несчастное выражение. Злость все еще задела под его кожей, пылала в груди, вытесняя все разумные мысли из головы, оставляя только желание разрушить этот чертов мир. Наверное, в этот момент он понимал Итачи как никогда раньше, уничтожить клан, не оставив после него ничего, это было бы правильно, легко.        — Может быть в следующий раз отправимся на миссию вчетвером? — скосив взгляд на сестру, лукаво предложил Тоору. — Ты, я, Итачи и Шисуи. Нана от такого неожиданного предложения споткнулась о камень и обернулась на брата, волосы все еще спутанные, делали ее похожей на какого-то причудливого зверька. Юноша всегда находил нечто необычное в том, что все дети Асано были между собой совершенно не похожи, будто сама природа противилась тому, что в их венах бежала одна и та же кровь.        — И что это за миссия будет, умник? — нахмурившись, Нана сразу раскусила, что брат над ней просто издевается. Тоору хмыкнул, специально делая широкие шаги и наблюдая за тем, как смешно семенила, не успевающая за ним, сестра. Шуточная перепалка с Наной помогала потушить в груди огонь ярости, превратить его в тлеющий костер. Где-то в глубине души он даже завидовал ей, отец ничего от нее не требовал, позволяя оставаться генином столько, сколько ее душе угодно, Нану не заставляли превозмогать себя и демонстрировать невероятные навыки владения оружием и разными техниками. Она жила в коконе покоя и безопасности, иногда гоняясь за очередным сбежавшим котом.        — Или задание для двоих. — Хитрая улыбка Тоору стала шире, а в глазах заплясали черти. — Для тебя и Итачи. Темные глаза Наны тут же увеличились в размерах, а цвет отхлынул от еще слегка пухлых щек, через мгновение, правда, окрашивая их в самый алый оттенок из возможных. Тоору расхохотался и тыкнул пальцем в щеку сестры, довольный тем, что смог увести ее мысли от утреннего инцидента. Хотя бы когда он рядом, пусть она не ощущает всю мерзость нужды быть частью их клана.        — Какую бы миссию для вас придумать? — растягивая гласные, размышлял вслух юноша. — Знаешь, Нана, — неожиданно посерьезнев, Тоору опустил взгляд на сестру. Уже тогда он знал, что она не заслуживала всего того, что с ней произошло и произойдет, для Наны не существовало спокойного, светлого будущего. — Тебе лучше влюбиться в кого-нибудь другого, кого-нибудь хорошего и чтобы он был из простой семьи. Чтобы он забрал тебя и увез так далеко, как только это возможно. Девочка нахмурилась, поселившееся на мгновение в ее сердце смятение исчезло с новым порывом ветра и превратилось в тревогу, которая заставляла ее искать ответы в лице брата, пустых улицах, своих собственных руках, украшенных шрамами. Тоору все это замечал, и ситуацию это не делало лучше, только усугубляло до такой степени, что не оставалось сил даже на то, чтобы вздохнуть.        — Да, и поэтому тоже, — схватив сестру за ладошку, где шрам тонкой светлой линией пересекал кожу, нахмурился Тоору.        — Разве Итачи-сан плохой? — сжимая в ответ руку брата, как-то обижено спросила Нана. Нет, Итачи не был плохим, Тоору знал это не понаслышке, тот был ответственным и преданным, да только у медали всегда оставалась вторая сторона, которая обернулась в этот раз не в пользу его друга. И сознательно согласиться с тем, чтобы Нана стала частью клана Учиха, было до смешного непозволительно. Из огня да в полымя.        — Да, Нана-чан, как и все мальчишки, — вздохнув, ответил Тоору, зная наверняка, что так будет лучше — оборвать юные мечты и приоткрыть для сестры завесу тайны — реальной жизни. — Тебе нельзя навсегда оставаться такой наивной, что с тобой будет, когда я исчезну? Нана нахмурила тонкие брови, чувствуя, как в ней поднялась волна негодования, слова брата казались ей лишенными смысла и в тоже время тревожными. Будто прощальная записка, неожиданно обнаруженная на пустом столе, и тогда начинаешь искать оправдания написанному, отказываясь верить, что в соседней комнате обнаружится непоправимое.        — Что это значит, Тоору? — хватаясь за рукав формы АНБУ, потребовала объяснений Нана. — Что-то плохое случилось? Тоору только тяжело вздохнул и прикусил колосок, ощущая горьковатый привкус на языке. Что у Учиха, что у Сенкецу исход всегда был предрешен, их техники слишком кровавые, слишком опасные, будто опухоль уничтожающая семьи изнутри.        — Не бери в голову, — заметив приближающихся Учиха, Тоору неожиданно поменялся в лице. Серьезность вместе с обеспокоенностью скрылись под маской беспечности и вальяжности. Итачи мягко улыбнулся Нане, но тем утром в его привычной улыбке ей почудилась такая огромная печаль, что под ложечкой засосало с новой силой. Шисуи приветственно кивнул сокоманднику, держа под мышкой собственную маску АНБУ, Нане так и не удалось рассмотреть под чьей животной личиной он прятал собственное лицо.        — Готов? — Учиха обратился к другу, встретившись с ним взглядом, увидел в черных глазах нечто тоскливое и незнакомое. Нана поджала губы, ясно осознавая, что утро это паршивое и предрешающее, однако откуда пришло это осознание, осталось непонятным. И ощущения эти были незнакомыми, как впрочем и все в тот день. Она не спешила отпускать ладонь брата, держалась за нее, как за последний оплот, что мог дать ей шанс побыть наивной еще несколько часов. Только давно уже пришло время прекратить этот побег, посмотреть реальности в глаза, и та окажется в сотни раз хуже того, с чем Нана имела дело сейчас.        — Ага, — надев на лицо маску Енота, Тоору выпустил из пальцев маленькую ладонь сестры, она почти что испуганно дернулась, поднимая взгляд на брата. Нана только увидела ободряющую улыбку Шисуи, и все трое скрылись с пыльного перекрестка, растворяясь в утреннем тумане. Солнце тогда ещё не взошло, оно было где-то за облаками, хмурыми и пасмурными, Нане было холодно стоять в одной кофте, но она упрямо никуда не уходила, дожидаясь хотя бы одного слабого лучика, пробивающегося сквозь тучи. Мисаки встретила Нану у ворот дома, нервно ей улыбнулась и предложила вместе сходить навестить деда Такаши, что жил на окраине района их клана. Стариком он был брюзгливым, потому и выразил желание жить отдельно, а может и ему было невыносимо находиться в этом доме. Асано оказался его единственным выжившим сыном после войны, четверо других его детей пали на поле боя.        — Айко сказала, что он грибов собрал и хочет часть отдать нам, — шагая по главной улице района, объяснила Мисаки. — Приготовим на ужин грибной суп.        — Мисаки-сан, Тоору сказал, что однажды может исчезнуть, — Нана пнула камень и обернулась на женщину, все еще терзаемая сотней вопросов. — Что это значит? Мисаки удивленно опустила взгляд на Нану, застигнутая врасплох ее словами. Со временем ей все больше казалось, что она переставала понимать своего сына. И, будь ее воля, Мисаки забрала бы его в родные края, спасая от нужды расти в стенах ненавистного дома. Только Асано этого никогда бы не позволил.        — Думаю, он имел в виду, что когда-нибудь ваши дороги разойдутся, — Мисаки крепче сжала ладошку Наны, убеждая и себя, что Тоору вкладывал в слова именно такой смысл. Нана тоже хотела верить словам Мисаки, но убедилась только в том, что больше не чувствует тепла, когда ее держат за руку.