Танатос

Асано недовольно хмурится, острое желание заткнуть старейшин деревни грубой силой с каждой секундой их глупой болтовни становится все невыносимей. Они только и могут, что чесать своими языками и обмениваться раздраженными взглядами, когда кто-то смеет высказать мнение перечащее их решениям. У Сенкецу от этого дергается левый глаз и по телу пробегает горячая волна злости, он потерял уже третьего ребенка, а они только и могут, что вздыхать и разводить руками. Прошло почти четыре года с того дня, когда они похоронили Тоору, с той ночи, когда исчез клан Учиха, а старшего сына Фугаку, подающего невероятные надежды, признали предателем.        — … если это, конечно же, угроза всей Конохе, а не только многоуважаемому клану Сенкецу, — Хомура поправляет очки на носу и откидывается на спинку дивана. Асано скрипит зубами, потому что сидящие перед ним — полные болваны, взгляд черных глаз скользит по троим старикам, что вальяжно рассуждают на тему того, что могла значить смерть старшей дочери клана. Сенкецу никогда открыто этого не заявлял, но политику Третьего Хокаге не одобрял совершенно, считая его слабым и легко подающимся внушению со стороны людей, чьи цели были более чем сомнительными.        — Клан Сенкецу с самого основания Конохи боролся за ее права, наши люди умирали за деревню на войнах и вот чем нам отплачивает Коноха теперь? — Асано складывает могучие руки на груди и щурит глаза. Они просто проигнорируют тот факт, что двоих его детей убили спланировано и жестоко. Яд, который они обнаружили в теле Тоору, действовал на кровеносные тельца заставляя те мгновенно сворачиваться, что было чуть ли не совершенным оружием против их клана. А Айко? Его старшая дочь, прекрасная и жестокая воительница, которая беспрекословно выполняла все самые мерзкие миссии, была обнаружена на границе Скрытой Деревни Дождя, убитая с не меньшей жестокостью.        — Мы не можем сейчас так рисковать, Асано-сан, ситуация в мире шиноби слишком неспокойна, — Кохару беспечно пожимает плечами, они не могут себе позволить на всеуслышание обвинять кого-либо в таком ужасном преступлении. Хирузен выпускает облачко едкого дыма и задумчиво проводит рукой по короткой бороде, из окна резиденции видно, как лица предыдущих Хокаге величественно взирают на Коноху. Он и сам в какой-то мере уже устал, но даже несмотря на это, прощаться с титулом Третьего пока не спешил. Для старейшин, поддерживающих Сарутоби, такая позиция была более чем удобной, учитывая, что тот во всем следовал политике Второго, а искать кого-то молодого и амбициозного на пост Пятого Хокаге не видели смысла.        — К сожалению, Асано, Кохару права, — Третий отходит к своему столу и пробегается взглядом по отчету, что утром принесли из лаборатории. — По возможности, не отправляй пока своих детей на миссии. Сенкецу готов взреветь подобно дикому зверю, перевернуть весь кабинет Хокаге и, схватив Хирузена за грудки, хорошенько встряхнуть, еще раз напоминая тому, кто все это время защищал Коноху и устранял опасных или просто мешающих людей. Они по локоть запятнали свои руки в чужой крови и все ради блага деревни, а оплата им приходит в виде трупов детей. Асано приходится сделать глубокий вздох, кровь все еще кипит в венах, но разум чист. Будь у него возможность повернуть время вспять, быть может, он бы выступил на стороне Учиха, помог им совершить переворот, но мужчина даже при всей своей нелюбви к Третьему понимал, что, если к власти придет кто-либо из клана Учиха, станет только хуже. Даже Учиха Итачи — мальчишка, гений клана, всегда казавшийся ему вежливым и спокойным, оказался сумасшедшим убийцей, готовым перерезать горло каждому в своей семье, чтобы заполучить силу. В какой-то степени это вызвало у Сенкецу уважение, как у человека, для которого сила, власть и традиции стояли на первом месте. Но это не отменяло того факта, что даже обучая своих детей тому, что они должны добиться всего идя по трупам, он знал — никто из них не смог бы поднять руку на него. Фугаку оказался слаб.        — Мы все знаем, кто стоит за смертью Айко, но предпочитаем игнорировать нависшую над миром шиноби угрозу, — Сенкецу презрительно выгибает губы, наклоняясь вперед, внимательно всматриваясь в мутные глаза Хомуры. — Это очень на вас похоже, господин Третий Хокаге. Но наш клан — не трусы, коими являетесь вы, — Сенкецу возвышается над тремя стариками, давит их своей массой и ростом, густые черные брови сходятся на переносице, демонстрируя его недовольство. Хомура издает едва слышный звук удивления, тут же отворачиваясь к окну. Они прячут головы в песок и только благодаря этому остаются живы и при власти. А такие, как Сенкецу или Учиха, выпячивающие свою грудь и кричащие о силе — мрут, как скот. Именно поэтому Кохару кривит губы в усмешке, когда за Асано с грохотом закрывается дверь, она оборачивается на Хирузена, который только задумчиво хмурится, наблюдая за просыпающейся Конохой.

***

Нана наклоняется, заглядывая Какаши в лицо, широко улыбается ему, нос у нее покраснел из-за прохладного утреннего ветра, а глаза припухшие, как будто она только недавно плакала. Сенкецу перестает быть нескладной девчонкой с пухлыми щеками и яркими, живыми глазами, превращается в девушку — куноичи, глаза которой видели смерть и ужасающие трагедии. Они и правда все лжецы и предатели, но она почти что забывает обо всех обещаниях, что давали ей люди, которых рядом больше нет.        — Какой кошмар! — Нана плюхается напротив Хатаке, воруя у того с тарелки одно трехцветное данго. — Мог бы позвать и меня, Какаши-сан.        — Вот поэтому и не зову, — наблюдая за тем, как девушка наслаждается его десертом, хмыкает мужчина. Нана только улыбается бурчащему Какаши, набивая полные щеки сладкого теста, отыгрывает свою роль идеально, никто бы может и не заметил, только у мужчины глаз наметан. Хатаке вздыхает, откидываясь на спинку стула, молчит, дожидаясь, пока девушка сама скажет. А Нана себе не изменяет, отводит взгляд в сторону, вытирает пальцы о салфетку так тщательно, что в любой другой ситуации это бы точно заставило его посмеяться.        — Я слышал про Айко, — Хатаке наблюдает за тем, как дергается подбородок Наны, как она тут же ведет плечами, нервно заправляя волосы за уши. — Мне жаль.        — Мне тоже, — тут же следует ответ, Нана крутит пальцами, поднимая глаза на Какаши. — Кому не жаль? Они все приходят и говорят ей слова сочувствия, но только это не вернет старшую сестру из могилы, не вернет ей Тоору, не вернет прошлого. Нана давно утратила веру в то, что когда-то было по-другому, она закопана в сырой земле, похоронена без гроба и почестей. Нане потребовалось только однажды проснуться в больничной палате с истерзанными ногами, чтобы осознать всю трагедию своей жизни. Наивность была сожжена в боли потерь и предательствах людей, которым она верила и хотела, чтобы их слова, поступки и улыбки были правдой. Какаши сужает глаза, внимательно разглядывая девушку, ему просто интересно, от него ли она научилась надевать эти маски, прятать за ними свою боль. С того утра, когда ее обнаружили босой посреди последствий резни в клане Учиха, Хатаке по какой-то причине не мог избавиться от мысли, что Нана не та, за кого себя выдает.        — Саске тебе не говорил о том, что я был капитаном Итачи какое-то время? — от Какаши не укрывается, как вздрагивает девушка при упоминании имени старшего брата Саске. Она отрицательно качает головой, они вообще с мальчишкой об этом не разговаривают. — Итачи казался скрытным, но не способным на то, что он сотворил.        — Зачем ты мне об этом сейчас говоришь? — Нана хмурится, откровенно не понимая, к чему Хатаке сейчас заводит этот разговор. Если бы Учиха был причастен к смерти Тоору, отец бы обязательно об этом заявил. Они ведь не отрицали своих подозрений в том, что это он убил Шисуи.        — Я не пытаюсь его оправдать, Нана, он убийца, ужасный и жестокий, — Какаши наклоняется вперед, заставляя Сенкецу смотреть себе в лицо. — Я говорю тебе об этом только для того, чтобы ты не считала, что виновата в чем-то. Нана поджимает губы, в серых глазах Хатаке отражается нечто такое знакомое, что ей немедленно хочется вскочить и убежать. Но приходится проглотить ком в горле, выдержать наваждение и наклониться в ответ, до боли в суставах вцепляясь пальцами в край стола. Какаши всегда был добр к ней, а Нана больше не могла воспринимать это как нечто само собой разумеющееся, будто обрастая колючками, не позволяя людям больше обмануть ее.        — Он лжец и убийца, Какаши-сан, — Нана облизывает губы, собираясь с мыслями, чтобы снова выдать правду, в которую она сама поверить не могла. — Почему я должна чувствовать себя виноватой? Какаши бегает взглядом по ее лицу, пока в девичьих глазах отражается столько горя и ярости, что хочется вывернуть себя наизнанку от бессилия. Злость, бывшая когда-то обидой, но за годы перетерпевшая метаморфозы, окончательно изменила Нану. Та милая девочка, что хвостиком бегала за старшим братом, наивно полагая, что добрая улыбка Итачи предназначена ей, исчезла без следа.        — Ты нужна Саске, а он прекрасно чувствует, что ты злишься, — Какаши тяжело вздыхает и мягко дотрагивается до подбородка Наны, жест такой простой, но на нее действует словно ведро холодной воды. — Ты знаешь это лучше меня. Нана только удивленно наблюдает за тем, как Хатаке поднимается из-за стола оставляя несколько медных монеток за данго, прячет руки в карманы штанов, дожидаясь ее. Нана сцепляет зубы, не желая снова отдаваться смятению, как тогда, четыре года назад, оказавшись в одиночестве, утопая в новом неизвестном мире, где больше не было никого к кому она могла бы прийти. Пруд с карпами пересох, а Саске переехал в небольшую квартиру в рабочем районе Конохи.        — Я в этом сомневаюсь, — Нана поднимается следом за Хатаке, поправляет набедренную сумку. — Саске совершенно не хочет меня слушать.        — Он никого не хочет слушать, — Какаши фыркает, вспоминая команду номер семь — они уже успели принести ему немало головной боли. — Но ты единственное, что осталось у него от прошлой жизни. Нана на мгновение хмурится, как-то несмело оборачиваясь за плечо на полупустое кафе — несколько незнакомых рабочих, пара шиноби, которых она видела только раз, ничего, чтобы вызывало это неприятное чувство тревоги внизу живота. Она встряхивает плечами и спешно выходит следом за Какаши, порывистый ветер срывает нежно-розовые цветы с деревьев, закручивает их, унося куда-то в голубые небеса. Нана наблюдает за ними, провожая взглядом долгим и тоскливым, саднящее чувство где-то в груди не дает вздохнуть, но она игнорирует это, зная, что лучше задыхаться, чем дать горю взять вверх над собой.        — Думаю, в этом-то и проблема, — Нана останавливается напротив Хатаке, тот слегка наклоняет голову, чтобы солнце не светило прямо в глаза. — Он хочет избавиться от всего, что напоминало бы ему о прошлом. Какаши это прекрасно знает, но надеется, что кто-то вроде Наны или Наруто смог бы образумить Учиха, дать ему понять, что отмщение — не освобождение, а болото, что утянет его на дно, где нет ничего, кроме боли и разочарования. Он поэтому и говорит Нане о том, что был капитаном Итачи, в страхе, что и в ее глазах обнаружит эту темную решимость, вязкую ненависть, такую же, что изнутри разъедает Саске. Но Сенкецу пуста, в ней нет ничего, кроме затаённой детской обиды, и, наверное, это ничуть не лучше того, что чувствует младший брат Итачи.        — Он боится передумать, — кивает Какаши, вспоминая недобрую решимость, с которой Саске рассказывал ему о своей цели при их первом знакомстве.        — Передумать? — Нана непонимающе повторяет за Хатаке, отступая в тень, когда из кафе выскакивают детишки с разноцветными данго.        — Пусть он сам все расскажет, мне пора на службу, — привычно улыбнувшись одними только глазами, Какаши расслабленно махает растерянной Нане на прощание и с хлопком растворяется в облачке дыма, используя технику мгновенного перемещения. Нана раздраженно вздыхает, размышляя о том, привыкнет ли она когда-нибудь к этой дурацкой привычке Хатаке недоговаривать. Поначалу это раздражало, но со временем она начала замечать, что у Какаши, в целом, очень много неприятных привычек: он любит опаздывать, любит придумывать несуразные оправдания, недоговаривать и улыбаться только глазами. Все это будто бы помогает ей не сойти с ума окончательно. Нана, конечно, ругается на Какаши, грозится, что будет делать также, но на следующий же день забывает об угрозах и снова ждёт Хатаке целый час, считая голубей на крышах. Она понимает, что за улыбкой Какаши всегда скрывается нечто тягостное, то что не дает ему спать по ночам, то, что не дает просто закрыть глаза на роящуюся в Саске злобу на мир. Могильных камней становится больше, они вырастают из земли мрачными напоминаниями о тех, кого пришлось потерять. Нана присаживается на корточки возле одного из таких серых надгробий, земля возле него еще сырая, а цветы свежие. Айко была красивой, строгой и серьезной, как и подобало быть самой старшей из их семьи. Девушка проводит пальцами по холодному граниту, растирая капли дождя, прошедшего рано утром, ком в горле набухает, душит ее так, что приходится сделать хриплый вдох.        — Что случилось? — Саске, будто подражая своему наставнику, прячет руки в карманы шорт, разглядывая рыжую макушку Сенкецу. Нана оборачивается на мальчишку через плечо, смотрит снизу вверх, дышать все еще тяжело и больно, и так уже очень долгое время, но она привыкает к этому. Нана только жмет плечами и выпрямляется, укладывая ладошку на растрепанные чернявые волосы Саске. Случилось то, что и случается с каждым шиноби.        — Смерть, — хлопнув мальчика по плечу, Нана разворачивается и отходит ко второму надгробию. Саске фыркает и, передернув плечами, следует за девушкой, бросая быстрый взгляд в сторону той части кладбища, где были похоронены мать и отец, он давно их не навещал. Саске только наблюдает за тем, как Нана оставляет цветы на могиле старшего брата и терпеливо дожидается, пока она удосужится ответить на его вопрос нормально. А она молчит, промозглый ветер забирается в рукава, кусает за бледную кожу, но ни холода, ни дискомфорта Нана не чувствует.        — А что случилось с твоим братом? — Саске отходит немного в сторону, наклоняется к могильному камню, пытаясь прочесть имя, что на нем выгравировано. Нана оборачивается на мальчишку, перекатывается с носка на пятку и отводит взгляд на ровный ряд кипарисов по периметру кладбища. Она ищет ответ на заданный Саске вопрос, но на ум ничего не приходит. Кроме, наверное, осознания того, что со старшими братьями и сестрой произошло все то же, что произойдет с ней и другими членами ее клана. Это их проклятье.        — А с твоим что? — Нана наблюдает за тем, как Учиха на мгновение замирает, будто под ребра ему загнали ядовитую стрелу. — Что ты собираешься делать? У Саске ответ вертится на языке, покалывает и отдает горечью, но от Наны он учится только неприятной язвительности, сам не понимая откуда в ней столько этого яда. Куда делась та милая девочка, с которой они вместе ели яблоки в карамели? Она там же, где и восхищающийся своим старшим братом маленький Саске. Они все там, съедаемые червями, три метра под землей.        — Буду участвовать в экзамене на чунина, — он слегка горделиво вздергивает подбородок, в черных глазах отражается вызов. Нана усмехается, обходя Саске по каменной тропинке, он почти догнал ее росте, щеки утратили детскую припухлость, а черты лица заострились. Нана не хочет не винить Итачи в том, что стало с Саске, в том, что он лишил его детства, лишил его нормальной жизни. Ей, вообще, много чего не хочется делать, но для того, чтобы выжить, приходится наступать себе на горло, задыхаться, и принимать решения, от которых потом она не отмоется даже хлоркой.        — Я ему отомщу, Нана, — Саске выплевывает слова так, будто они могли стать его оружием, сжимает кулаки. — Отомщу за свой клан. Нану будто бьют в солнечное сплетение, она замирает на месте, невидящим взглядом смотрит куда-то за верхушки кипарисов, там, где на небо набегают тучи. Месть, кажущаяся сладкой, нужной, только уничтожает, помещает душу в еще большую смуту, приносит с собой намного большую боль.        — Как ты собираешься ему мстить? — Нана опускает взгляд на Саске, в темных глазах пустота смешивается с тоской.        — Ты разве сама его не ненавидишь? — он хмурится, разглядывает Сенкецу так, будто она предаёт его. Нана отворачивается, а ветер подхватывает ее волосы, бросает в лицо, она будет этого и не замечает, только рассмеяться хочется в голос, громко, просто чтобы избавить от кома в горле. Как бы Саске смотрел на нее, если бы узнал правдивый ответ на свой вопрос, что она просто не может ненавидеть Итачи, как бы сильно того не желала, как бы сама отчаянно к этому не стремилась.        — Что ты задумал? — Нана облегченно выдыхает, стоит им выйти за ворота кладбища. Саске шагает рядом, ничего не отвечает, будто не знает какие слова подобрать, чтобы и самому быть в них уверенным. Во чтобы он сам не верил, вспоминая, чему стал свидетелем, что знал сам, но избавиться от этого «если», возникающего каждый раз, стоило ему задуматься о той ночи, никак не мог.        — Ты когда-нибудь убивала? — Саске смотрит прямо перед собой, а слова срываются с его языка быстрее, чем он может обдумать их. Нана невольно касается пальцами бугристой кожи на руках, шрамы тянутся бесконечными сплетениями, словно вторая кровеносная система снаружи. Все становится на свои места, стоит вопросу повиснуть в воздухе, Нана прикрывает глаза, стараясь избавиться от желания схватить Учиха за шкирку и ощутимо встряхнуть — он все равно ее не послушает. Доказательство того, что его брат был лжецом, выгравировано на ее бледной коже, а разве оно не может служить и доказательством того, что Итачи, кроме того, что лжец, еще и ужасный человек? Нане не хочется, чтобы Саске становился таким же, а убийство не делает никого хорошим, оно кровью засыхает на руках, грехом оседает на душе.        — Идиот, — только и отвечает, так и не взглянув на Учиха, зная, что ничего хорошего она там не увидит. Наверное, ей было бы легче простить Итачи, даже если бы тот был причастен к смерти Тоору и Шисуи, чем простить его за поломанную жизнь Саске. Нана ничего не может сделать, она даже не представляет, каким образом должна помочь мальчишке, как должна отговорить его от этой идеи.        — Ты меня не переубедишь, Нана, — Саске бросает на девушку тяжелый взгляд и едва заметно вздрагивает, когда на макушку прилетает первая холодная капля. Он ускоряет шаг, прячась под козырек дома. — Ты последняя, кто, вообще, может начать читать мне нотации. Нана кривится, отвешивая Саске ощутимую оплеуху, хотелось бы конечно, чтобы это могло вразумить его, но, к сожалению, подобная терапия на него никогда не подействует. Она своими глазами видела, что происходит с людьми, которые по горло оказываются в крови, земля под ногами которых усыпается трупами.        — Ты такая лицемерка, — Саске зло поворачивается на Сенкецу, сжимая зубы. — Знай бы ты, кто убил Тоору, разве не захотела отомстить за него? Нана снимает ботинки, аккуратно ставит их под стену, в который раз поражаясь тому, какой чистой и пустой была квартира Учиха. Пока за окном мелькает молния, Саске бубнит себе под нос, что был прав и, бросая на Сенкецу взгляд через плечо, идет на кухню, чтобы поставить чайник.        — Это не вернет Тоору, — Нана стягивает с себя жилет формы джонина и оставляет его в прихожей, на цыпочках проходит следом за Саске на кухню. — Тебе не бывает одиноко? Нана впервые действительно задумывается о том, что ненависть в Саске множится именно по той причине, что ему одиноко, что он чувствует себя всеми покинутым, ненужным. Она прекрасно знает это чувство, оно такое горестное, что хочется исчезнуть, чтобы другим стало легче. У тебя есть друзья? Не соперники, как Наруто, а друзья, к которым ты можешь прийти, когда становится невыносимо.        — А у тебя? — Нана вздрагивает, когда Саске отвечает ей вопросом на вопрос, она даже не понимает того, что произносит его вслух. Мальчик же со звоном ставит на стол две чашки и уперто ждет от неё ответ хотя бы на один свой вопрос.        — Ты мой друг, — Нана расплывается в дурацкой улыбке, этим напоминает Саске его сокомандника и по этой же причине раздражает еще сильнее. — Какаши-сан тоже мой друг. Саске закатывает глаза, но опровергать слова о том, что они друзья не спешит, и Нана решает, что ему все-таки бывает одиноко. В этой жизни, где они вдвоем оказались на выжженном поле общей трагедии, возымевшей эффект разорвавшейся бомбы, единственным успокоением было понимание того, что ты не один против всего мира. Пусть выступить вдвоем с Саске против зла она и не может, знание того, что каждый видит кошмары в каком-то неправильно смысле помогало справиться с тьмой.        — Насчет экзамена на чунина, — Саске наливает кипяток в чашки и дожидается пока чаинки осядут на дно. — Дашь какой-нибудь совет? Нана с умилением наблюдает, с каким трудом Учиха дается эта просьба помощи и тешится тем, что он доверяет ей, раз снисходит до того, чтобы попросить о ее помощи. Саске редко бывает таким, все чаще колючим и далеким. Невозможно понять, что у него на уме, а такие люди сильнее всего пугали Нану. Она никогда не могла понять, о чем думал Итачи, что из сказанного им было правдой, а что тем, во что он хотел, чтобы она верила. Сенкецу делает большой глоток зеленого чая, который мгновенно обжигает язык, нёбо, горло, отрезвляющей болью прокатывает по телу. Она больше не хочет быть обманутой им, он и так лишил ее чего-то невероятно важного, чего-то, что делало ее человеком.        — Я знаю, что ты справишься со всем, Саске, — Нана слегка наклоняется вперед, заглядывая Учиха в глаза. — Ну, может с письменным тестом будут проблемы, — Она испускает смешок, наблюдая, как вытягивается лицо Учиха.        — У кого и будут проблемы, так это у оболтуса Наруто, — фыркает Саске в ответ, пряча несвойственное ему смущение за чашкой с чаем.        — Какаши-сан поделился своими впечатлениями о вашей миссии в Стране Воды, пока лежал в больнице, — с хитрой усмешкой замечает Нана, подхватывая печенье. — Очень занятно.        — Не знал, что у вас такие близкие отношения с Какаши, что ты ходишь его проведывать, — с не меньшей издевкой вторит ей Саске. Нана закатывает глаза и тянется через стол, чтобы растрепать мальчишке волосы, но тот ловко уворачивается. В такие моменты она будто забывается, но всего лишь на секунду, пока не замечает в чертах Саске, почти стершиеся из памяти, черты лица Итачи, и тогда все проходит, оставляя после себя привкус пепла на языке. Она вспоминает, чего же такого важного лишил ее Учиха, того, что делало ее милой Наной, наивной и верящей в его добрый взгляд. У нее больше не было сердца.