Танатос

       — Мы приставим тебя к джинчуурики пятихвостого. Сложившаяся с ним ситуация нам как нельзя на руку, — Асано барабанит пальцами по поверхности своего стола, хмуро разглядывая стоящую перед ним девушку. У нее такие же ярко рыжие волосы, как у женщины, которая когда-то смогла вскружить ему голову настолько, что он даже не обратил внимание на ее статус. Нана же, в отличии от матери, когда господин Сенкецу впервые ее встретил, не обладала этой хитрой улыбкой с ямочками, в глазах у нее не было ни лукавства, ни задорности. — Рано или поздно Акацуки доберутся до него, и тогда у тебя будет еще один шанс достать голову Учиха. Нана рассматривает покачивающиеся ветви клена за окном отцовского кабинета, пытается сосчитать красные листья, но из-за подступающей к горлу тошноты не может собрать воедино цифры, они пляшут перед глазами. Почему никто не пытается понять простой истины — пусть ее хоть запрут в одной комнате с настоящим Итачи, она не сможет избавиться от сомнения, что болью засело между ребрами. Она не хочет становиться убийцей несмотря на то, что ее руки уже давно запятнаны чужой кровью, она ею умывалась и в страшных снах утопала. Девушка на мгновение проваливается в пучину, ощущая, как страх липкими щупальцами подбирается к легким, не давая им наполниться кислородом. Воспоминание искаженного ужасом и болью лица человека, которого она убила впервые, так четко появляется перед глазами, что она даже сомневается в том, что настолько же хорошо помнит лицо старшего брата.        — Ты все поняла? — господин Сенкецу наклоняется вперед, спрашивает с нажимом, требовательно.        — Да, — девушка моргает и переводит взгляд на мужчину, что сидит в одном из двух кожаных кресел, предназначенных для гостей. Он был здесь и в прошлый раз. Колким, неприятным взглядом сверлит Нану и кривит губы.        — Постарайся не повредить глаза, — замечая хмурый взгляд дочери Асано на себе, добавляет мужчина. Нана кивает резко так, что чувствует, как хрустят шейные позвонки. Она разворачивается на пятках и покидает кабинет, бесшумно прикрывая за собой дверь. По спине расползается холодный пот, девушка в каком-то нервном жесте заправляет волосы за уши и поднимает растерянный взгляд на пустой коридор. Неприятное чувство скручивает внутренности, так, что хочется запить прошедший разговор ледяной водой с каплей яда, но Нана гонит эти мысли, широким шагом пересекает длинный коридор и выскакивает на улицу. Тянет зимним холодом, он забирается под рукава, щекочет бледную кожу, целует многочисленные шрамы, пока небо затягивают плотные серые тучи. Сенкецу находит Какаши на крыше резиденции Хокаге, тот привычно листает свою любимую книгу и только поднимает на нее взгляд в знак приветствия. Осень красными листьями взметает вверх, подхватываемая порывом ветра с каплями срывающегося дождя. Оба шиноби одновременно поднимает взгляд к небу и морщатся, Нана утирает влагу с щек и вместе с Хатаке исчезает с тихим хлопком, оставляя после себя только облачко дыма.        — Тебе не кажется странным то, что они так настаивают на том, чтобы я притащила им голову Учиха? — Сенкецу толкает дверь в небольшое кафе, где подают кари, над головой раздается звон колокольчика.        — Ты говоришь, что там был еще один мужчина, знаешь его? — Хатаке выбирает укромное место подальше от любопытных ушей и глаз. Нана садится напротив мужчины, тут же устало откидываясь на спинку слегка обшарпанного диванчика, запахи разнообразных специй пробуждают аппетит. От нее не могло укрыться, с какой тревогой в глазах Какаши всматривается в ее лицо, и Нана едва может бороться со снисходительной усмешкой. О чем бы Хатаке не тревожился, изменить ни он, ни она этого не смогли бы.        — Кажется, он как-то связан с АНБУ, — Сенкецу хмурится, вспоминая предыдущий разговор перед операцией по спасению Гаары. — Мне кажется, ты должен в этом смыслить побольше моего. Мужчина хмуро окидывает взглядом полупустое заведение и поджимает губы под маской. Если это тот человек, о котором он думает, то ничего хорошего в этом нет. Каким образом глава Корня связан с Асано и тем более с Учиха, а зная методы самого Корня, то что они впутывают в это Нану, для нее самой ничем хорошим не обернется.        — Ты слышала о тайном подразделении АНБУ? — Какаши слегка прищуривается, наклоняясь вперед, чтобы его точно услышала только Сенкецу. — У Корня совершенно другие принципы, когда дело касается исполнения поручений.        — Ты хочешь сказать, что тот старикашка из шиноби Корня? — девушка скептически выгибает брови, с недоверием окидывая Хатаке взглядом.        — Я хочу сказать, что тот, кто был с твоим отцом, может оказаться главой Корня. — сведя брови на переносице, мрачно поправляет Какаши. — И если это так, то это плохо, Нана. Сенкецу, подражая мужчине, хмурится, закусывает губу, размышляя о том, что сейчас услышала. Для чего Конохе такие специфические доказательства смерти Учиха? Чем больше она пыталась разобраться в этом вопросе, тем сильнее становилось чувство тревоги, что камнем осело в желудке, испортив ей весь аппетит. Итачи был опасным разыскиваемым преступником, так что, если он вдруг умрет, молва об этом разойдется быстрее, чем она доберется до Конохи. Тогда какому больному ублюдку могла быть нужна его голова как трофей? Нана передергивает плечами, ощущая, как омерзение подкатывает к горлу, запах кари тут же стал неприятным, отдавая гнильцой.        — Я отправляюсь в Страну Рек этим вечером, — Сенкецу поднимается из-за стола, подхватывая свой все еще влажный жилет. — Передавай привет Наруто и Сакуре. — девушка обходит стол, останавливаясь около хмурого Какаши, наклоняется и оставляет легкий поцелуй на его скрытой маской щеке. — И Ниюте, я слышала, она возвращается с задания в Облаке. Хатаке только прокашливается, бросая на девушку усталый взгляд. Иногда ему казалось, что она вовсе не притворяется, особенно когда вот так дразнит его или искренне смеется с Наруто. Нана в такие моменты почти выглядела как обычная девочка, окончившая Академию и ставшая шиноби, добрая и милая. А потом Какаши вспоминает ее надломленный голос, когда она признавалась ему в том, что убила Учиха, на мгновение утратив контроль над собой. И завеса падала, ее маска давала трещину уродливую, грубую, как многочисленные шрамы на ее руках. Мужчина старался не задаваться вопросом, как глубоко под одежду они расползаются. Сенкецу морщится, стоит ей выйти из теплого помещения обратно в промозглую осень Конохи, ветер и дождь разгоняет прохожих с улиц, смывает грязь, та стекает к ее ногам, образовывая мутную лужицу. Нана горит в пламени, но оно не жжет, она захлебывается водой, но та не заполняет легкие. Ей так отчаянно хочется вцепиться в собственные волосы и повыдирать их чертям собачьим, чтобы просто куда-то день эту безнадежность. Смятение крепко оплетает ее сердце, жгучей ненавистью подбирается к глазам, и слезы прячутся в холодных каплях дождя, пока Сенкецу бредет домой. Теперь ей так сложно отличить, где ее правдивые чувства, а где самообман, в котором она жила столько лет. Нана так крепко хваталась за веру в то, что не сможет причинить боль Итачи, что не сможет его убить, что даже когда неслась на него с кровавым клинком, втайне желала, чтобы он использовал свой шаринган. Нацумэ нагоняет сестру у главных ворот Конохи, хлопает ее по плечу, что та аж вздрагивает, погруженная в собственные мысли и сомнения. Брат криво усмехается и сообщает, что часть дороги им по пути, сам он отправляется по каким-то делам в Скрытый Песок, машет перед лицом Наны свитком с печатью Сенкецу Асано и подтягивает лямки на рюкзаке. Вечер сменяется ночью быстрее, чем они преодолевают половину пути до границы Страны Огня. Нацумэ молчит, хоть девушка и видит, что нечто неприятное хочет сорваться с его языка, нечто, что обязательно сделает ей больно.        — Говори уже, а то аж тошно наблюдать за твоими мучениями, — Нана вздыхает, слегка замедляя ход, чтобы шум ветра не мешал расслышать слова брата. Парень косит взгляд на сестру, криво усмехается, потому что она сама его просит об этом. Всю дорогу у него язык прямо-таки чесался, чтобы высказать ей услышанное от матери. Предвкушая, как Нана медленно помрачнеет, а в темных глазах вероятно блеснет нечто совершенно ничтожное, то, что обязательно поднимет ему настроение.        — Знаешь, Харуко говорила об этом, — Нацумэ бросает взгляд на девушку через плечо, оценивающе оглядывает, — что он использует тебя. Безклановая мать, превратившаяся в пьяницу, да и еще тот случай с Юкико, — парень на некоторое время замолкает, будто приходит к какому-то выводу. — Они назвали тебя «Нана» только потому, что ты седьмая по счету, а не потому что «семь» счастливое число. Нацумэ внимательно следит за изменениями в лице сестры, начинает испытывать разочарование как только стоит ему заметить, как она борется с усмешкой. Нана оборачивается на парня, и губы ее дрожат, приходится прикрыть их ладошкой, но смех все-таки срывается с них, спугивая ночную птицу, что притаилась в темных ветвях деревьев.        — Боги, Нацумэ, какая глупость, — девушка выгибает брови, разглядывая брата, будто у того были проблемы с головой. — Я ожидала услышать менее очевидные вещи. Парень раздраженно щелкает языком, вспоминая, как раньше с легкостью мог довести младшую сестру до слез, как это приносило ему удовлетворение, а сейчас они будто меняются местами, и это раздражало его до белых пятен перед глазами. Куда делась та сопливая Нана, которая и слова против не могла сказать? А девушка будто мысли его слышит, с удовольствием наблюдает за тем, как недовольно хмурится брат и останавливается, наклоняясь немного вперед, смотрит снизу вверх, ввиду своего роста, но у Нацумэ складывается впечатление, будто она наоборот смотрит на него свысока. От этих изменений в младшей сестре становится даже как-то не по себе.        — Скучаешь по ней, да? — Нана жалостливо выгибает брови и качает головой. — Знаешь, я тоже скучаю. Но с каждым шрамом, — девушка неосознанно касается неровностей на ладони, пока взгляд цепляется за такие же у брата на шее, — я стираю воспоминания о ней, как и о том, что привело меня к тому, кто я теперь.        — Можешь просто подождать, пока Саске убьет брата самостоятельно, — Нацумэ хмыкает и легко перепрыгивает поваленное дерево. Девушка морщится, потому что все еще не желает для Саске такой участи. Он и так утонул в ненависти, и ей не удалось его спасти, пусть она с самого начала знала, что так будет. Нане самой была нужна помощь, которую никто, кроме одного единственного человека, оказать ей не мог. Так как она должна была спасти Саске? В какой-то мере Сенкецу находит отклик в своей душе на эти размышления, находит для себя оправдание в том, что была готова убить Итачи. Нана не даст Саске погрязнуть в пучине мерзкого клейма братоубийцы, о чем бы он сам не думал, какой бы предлог не искал, это было неправильно.        — Ты бы смог убить Рейсукэ? — Нана слегка хмурится, ищет в этом вопросе не столько мнения Нацумэ, сколько ответ на собственные размышления о Саске, Итачи, мести.        — Если бы он вырезал клан — да, — старший брат не меняется в лице, будто они обсуждают совершенно обыденные вещи. Девушка отходит от Нацумэ, сцепляя руки за спиной, разглядывает так внимательного, что парню становится даже неуютно. У младшей сестры лицо раньше было пухленьким и круглым, с россыпью дурацких веснушек по щекам и носу, сейчас ничего от этого не осталось: черты заострились, веснушки исчезли с приходом осени и вечных ливней. От всего этого глаза, непропорционально большие, кажутся Нацумэ зловещими, сами чернеющей пустотой утягивают в самые недра чего-то абсолютно искалеченного.        — Никогда бы не подумала, что ты так сильно любишь свой клан, — медленно признается Нана, заставляя старшего брата скривить губы.

***

Сенкецу пересекает границу со Страной Рек к вечеру следующего дня. С Нацумэ они не прощаются, просто на одной из развилок расходятся в разные стороны, ни разу не обернувшись, исчезают в кронах вечнозеленых деревьев. Климат в Стране Рек похож на привычный ей, может быть, только влажность выше, однако золотой настил под ногами все также приглушает шаги, а птицы с голых веток провожают Нану любопытными взглядами. Вороны с громким карканьем устремляются ввысь, стоит девушке выйти к каменной дорожке, ведущей к небольшому дому на холме. Здание выглядит одиноким. Окруженное рекой, что скрывается в лесу, раскинувшимся с другой стороны, оно выцветшим желтым бельмом стояло среди этого тихого места. Нана прислушивается к мерному журчанию потока воды и толкает скрипучие ворота, с досадой оглядывая хилую ограду. Никаких тебе каменных стен, рвов и псов на цепи, кажется, что сейчас ее выйдут поприветствовать добрейшая пара стариков, что никогда не ждут зла от этого мира.        — Вы, наверное, Нана-сан? — двери дома, выкрашенные в гадкий синий цвет, резко распахиваются, и на крыльце показывается женщина в цветастом фартуке с растрепанным пучком седеющих волос. Сенкецу натягивает на лицо приветливое выражение и проходит вперед, краем глаза замечая спеющие тыквы, что вьются по земле. Чувство того, что она вступает в чужой мир, кислотой растекается по венам, покой и гармония этого места казались Нане инородными, чуждыми.        — Да, а вы…? — Сенкецу вопросительно смотрит на хозяйку дома, вспоминая, что в досье говорилось про джинчуурики пятихвостого.        — Я присматриваю за Реном, — женщина улыбается совсем по-доброму, и у Наны от этого внутри все сжимается в приступе отторжения. — Можете звать меня Мия. Мия приглашает Нану в дом, тут же правда поспешно скрывается в кухне, причитая, что-то об их ужине и подгоревшем мясе. Внутри обстановка ничем не отличается от того, что Сенкецу ожидала увидеть: несуразные цвета, что совершенно не считаются между собой, странная мебель, скрипящие половицы и приятный запах корицы с гвоздикой. Девушка проходит вглубь, обнаруживая небольшую гостиную с растопленным камином, пушистым, но старым, ковром и грязно-зеленым диваном, на котором сидел мальчишка. Он неспешно листает какую-то книгу, пробегаясь по каждой странице беглым взглядом, ни на чем особенно не заостряя внимания, Нана не хочет вспоминать те дни, когда тоже зачитывалась книгами, пока Тоору, Итачи и Шисуи тренировались.        — Ты, наверное, Рен? — Сенкецу оставляет свою сумку возле кресла, а сама присаживается рядом с мальчиком. — Я — Нана.        — Да, я знаю, — джинчуурики вскидывает голову, встречаясь с девушкой серьезным взглядом. — Ты точно сможешь меня защитить? — Рен окидывает Нану оценивающим силы взглядом, едва не вызывая у той смех. — Ты выглядишь слабой. Сенкецу давит улыбку и вскидывает подбородок, собираясь ответить мальцу со всей серьезностью, что беспокоиться ему не о чем. Но взгляд неожиданно приковывает книга в его руках, обложка ей кажется смутно знакомой, и Нана пропускает вздох, понимая, почему из всех прочитанных ею романов, больше всего запомнился этот.        — Интересная книга? — собственный голос неожиданно звучит как-то слабо, приходится прокашляться и взять себя в руки.        — А вы всегда отвечаете вопросом на вопрос? — Рен недовольно супится, захлопывая книгу.        — А что, раздражает? — Нана отрывает взгляд от обложки и заставляет себя улыбнуться, получается какая-то гримаса, но похоже ни ее, ни мальчишку это не волнует.        — Еще как! — вскакивая с дивана, отвечает Рен, и сам шествует к одному из книжных шкафов и придвигает стул, чтобы достать до верхних полок. — Честно говоря, эта книга скучновата, лучше прочитайте вот эту. Сенкецу не без любопытства наблюдает за тем, как джинчуурики достает какую-то книгу, осторожно слазит со своего стула и возвращается на диван, разглядывая иллюстрацию на обложке. На вид Рену не больше десяти, однако из-за рубашки в клетку и этого непогодам строгого взгляда, складывалось впечатление, что он куда взрослее. Нана находит в этом ребенке для себя еще одно оправдание, попади Рен в руки Акацуки — умрет, а она этого допустить не может.        — И о чем эта книга? — девушка наклоняется ниже, рассматривая изображение святилища в горах, ветхое здание и красные тори, на которых сидел одинокий ворон.        — Его называют ягатарасу, ворон посланный божеством, чтобы указать путь заблудшим. — Рен любовно поглаживает корешок книги, будто и не хочет с ней прощаться, но передает ее в руки Сенкецу. — Эта история о том, как ягатарасу помог разгромленной армии одного даймё одержать победу над ужасным демоном. Нана поднимает недоверчивый взгляд на мальчика, представляя, что нечто похожее дети в его возрасте и любят читать. Ворон с обложки взирает на нее не мигающим взглядом, будто живой, заглядывает девушке в душу, туда глубже, будто знает, что искать. Нана медленно выпускает весь воздух из легких, а птица готова вспорхнуть со священных врат, с громким криком взмыть в небеса и превратиться в черный дым или красный шаринган. Приходится мотнуть головой, чтобы избавиться от странного наваждения. Сенкецу поднимает взгляд на Мию, которая стоит в проходе и обмахивается полотенцем.        — Ужин готов, — предупреждает она, прежде чем снова исчезнуть в коридоре. Рен сразу вскакивает с дивана и направляется вслед за женщиной, но на полпути останавливается, оборачиваясь на Нану. В его суровых глазах, цвет которых Нана не может определить, проскальзывает что-то такое неожиданное, отчего мурашки сами бегут по рукам.        — Может быть, тебе просто нужно следовать за вороном, — неожиданно выдает Рен, а после разворачивается и скрывает за двойными дверями со странными витражами. Сенкецу еще мгновение пытается переварить услышанное, а взгляд так и притягивает ворон с обложки книги, приходится себя одернуть. Огонь в камине приятно потрескивает, облизывая бревна, от всего этого у девушки начинает кружиться голова, а образ Учиха никак не хочет исчезать перед глазами. На ужин у них было ароматное мясо дикой птицы, запеченное с розмарином, и каша из тыквы. Из приоткрытого окна доносилось журчание реки и копошения мелких зверьков в огороде. Мия из-за этого трижды подрывалась из-за стола и с шиканьем прогоняла живность, которая так и норовила погрызть ее кабачки. Нана каждый раз ловила веселый взгляд Рен и пожимала плечами, улыбаясь ему в ответ. Впервые за долгие годы ей доводится поужинать в такой атмосфере полного умиротворения, будто все, что она пережила до этого вечера, было нескончаемым полем боя.        — Так значит тебе нравятся истории про ёкаев? — Сенкецу довольно возит ложкой по тарелке с черничным пирогом, заводя непринужденный разговор.        — Во мне самом живет огромный демон, — Рен пожимает плечами, добавляя в чай несколько ложек сахара. — Из-за него на меня охотятся плохие люды, чем не сюжет для книги? Нана поднимает слегка обеспокоенный взгляд на Мию, совершенно не ожидая услышать подобный ответ. Та только отводит взгляд в сторону, со скрипом отодвигает стул и поднимается из-за стола, скомкано предупреждая, что пойдет мыть посуду. Покой разбивается, оседает осколками напряжения на плечи Сенкецу, заставляя признать весь тот ужас, что таился в глазах мальчика. Такими серьезными они были не потому, что он много читал, а из-за того, что ему довелось увидеть, пережить на собственной шкуре.        — А твои родители? — Нана сжимает пальцами чашку с чаем, обжигая кожу о горячий фарфор.        — Погибли, когда меня пытались похитить в прошлый раз, — Рен болтает ногами, разглядывая всплывающие чаинки. — Мия успела увести меня, пока мама с папой задерживали тех людей. Сенкецу сглатывает горечь, и дом ей теперь видится совершенно по-другому: мрачным и одиноким, все цвета неожиданно кажутся тусклыми, траурными. Она невольно сравнивает Рена и Саске — оба потерявшие свои семьи от рук одного и того же человека, только ступившие на разные тропы. Саске утопал в своем одиночестве, отказываясь принимать помощь окружающих, он считал, что заслуживал этого, что будучи один быстрее обретет силу, чтобы отомстить.        — Я постараюсь сделать все для того, чтобы ты не погиб, Рен-кун, — слова срываются с губ Наны так легко, что она даже сама этому удивляется. Только Сенкецу не обещает мальчику, что отомстит за его родных, не обещает, что убьет тех, кто приблизится к нему с недобрыми намерениями. Она в который раз не может понять, почему не позволяет ненависти появится внутри собственного сердца, почему там в тлеющей пустоте Нана ненавидит только себя, а не человека, который это заслуживал. Как бы отчаянно Сенкецу не убеждала себя в том, что ищет ответ на этот вопрос, правда оставалась одной: она даже не пыталась. Следующие дни в доме на холме проходят в умиротворении: с утра Нана обходит территорию по периметру, прогуливается к берегу реки и опускает руку в бурный поток. Холод воды тут же ожигает пальцы, судорогой поднимаясь к локтю. Сенкецу всматривается в глубокий лес на другой стороне, наблюдает за тем, как птицы копошатся в гнездах, и даже на мгновение забывает, зачем она здесь. К обеду все собираются за столом на веранде, там плющ вьется вверх по колонам с облезлой краской, а Мия подает им тыквенный суп с чесночными гренками. Они обсуждают какие-то неважные вещи, Рен рассказывает, что раньше не бывал в Стране Рек, а женщина добавляет, что дом этот принадлежит ее двоюродному деду. Нана прикидывает в уме, через сколько Акацуки их могут выследить, учитывая, что они могли идти по следу джинчуурики с самой Страны Водопадов. К вечеру погода становится еще лучше, ветер стихает совсем, а сверчки начинают концерт, будто надвигающаяся зима их совершенно не волнует. Сенкецу укрывает ноги пледом, располагаясь на садовой качели, прислушивается к звукам вокруг и чувствует себя как-никогда спокойно. Небо черным полотном растягивается над головой, сверкая сотнями звезд, словно бархат, инкрустированный алмазами. Девушка вытягивает ладонь вперед и растопыривает пальцы, они у нее бледные с тонкими шрамами. Итачи сейчас видит тоже небо, что и она? Ответ находится сам по себе, в холодном взгляде Учиха, в его молчании и черном плаще с красными облаками. В том безумном безразличии, что она видела в его красивом лице, таилась скрытая угроза, но вместе с тем, нечто приносящим им обоим боль. В те скверные дни после трагедии Нана вытесняет из сознания все добрые воспоминания о проведенном вместе времени, любые намеки на его мягкую улыбку. Но ни одни самые отвратительные сутки не могли забрать то чувство из груди. Девушка прижимает ладони к сердцу, считает его быстрые удары и так отчаянно хочет ненавидеть Итачи, чтобы его недобрый взгляд, не оставшийся от человека, которого она знала, действовал так, как и задумывал Учиха. Так было бы легче жить. Но Нана просто не может расстаться с хорошим, боится, что тьма, что уже поселилась в ее душе, расползется по венам. В тишине полуночи, когда мир замирает в ожидании нового дня, Сенкецу всматривается в горизонт, отсчитывает звезды и начинает сначала, только бы занять свою голову чем-то бесполезным. Временами ей кажется, что и она замерла, осталась в том дне на границе Огня и Воды, в холодной реке, искупанная в чужой крови человека, которого убила. Нана прикрывает уставшие глаза, вспоминая то, что желала забыть больше, чем добрый взгляд Итачи, больше чем его лживые слова, больше чем пустые обещания.       День пути проходит быстро, позволяет сумеркам мягко протянуть свои руки, испачканные в темно-серой краске. Лес неожиданно прекращается, из-за чего путникам приходится ступить на тропу, пока впереди их ждет долина, изрезанная реками. Воздух становится тяжелым и влажным, оседает на коже, легких. Нана морщится, наступая на влажный камень, и чувствует, как ботинок слегка скользит вперед. Приходится сконцентрировать все внимание на том, чтобы не поскользнуться и не угодить в кристально чистую, но ледяную реку. Дедушка Такаши, с которым они и отправляются в Страну Воды, находит для себя какой-то длинный сук и использует его как палку — идти сразу становится намного легче. Он может и не показывает этого, но годы дают свое, цепляются усталостью и болью в мышцах ног и спины. Нана замечает косяк рыбок в речке, тот тут же испуганно уплывает дальше. Берег пологий, но выложенный идеально отполированными природой камнями. С одной стороны высокий кустарник, с другой — неглубокая речка. Едва уловимый шум ветвей выделяется на общем фоне, привлекает внимание Наны, тут же заставляя ее выхватить кунай и отпрыгнуть к деду. Старик реагирует медленнее, достает из-за пояса катану, оцениваяя противников. Тех трое, все в масках, что скрывают добрую половину лица, на одежде нет никаких опознавательных знаков, как и протекторов. В голове тут же проскальзывает мысль, что они нарвались на простых разбойников, но предположение тут же разбивается об отточенную технику врага. Тот что стоит в центре складывает печати, вызывая за спинами путников огромную волну. Приходится увернуться в разные стороны, ледяная стена воды разбивается о камни. Нане тут же приходится уворачиваться от летящего в нее сюрикена, тот едва ли не задевает ее скулу. Девушка прижимается к земле, резко бросается в сторону противника, нанося удар снизу, метит в челюсть, но неизвестный делает подсечку. Приходится отпрыгнуть назад, Нана выставляется оружие перед собой, решает не спешить и не использовать клановые техники, чтобы оценить силу врага. Смертельный танец начинается стремительно, мужчина в маске кидается вперед, а из-за его спины выскакивает два клона, собираясь сбить жертву с толку. Нана только ловко уворачивается от града ударов, звон метала оглушает, она подныривает под рукой одного из клонов, нанося удар своим клинком, отчего тот сразу взрывается водой. Сенкецу собирается ударить противника с ноги, резко разворачивается, тело ломит и просит отдыха, день пути не мог не вымотать, а учитывая физическую слабость всего клана, подобная схватка на кулаках была очень не выгодной. Противник перехватывает занесенную для удара ногу Наны, тут же укладывает ту на лопатки и прижимает своим весом к земле, выворачивая голову в сторону, туда, где двое других, приставив клинок к горлу старика, выжидающе смотрели на своего вожака. Такаши вешает голову на грудь, вызывая у Наны полнейшее смятение. Она всегда считала, что дед сможет одолеть кого угодно, совершенно упуская из виду, что выбиваясь из сил, использовать техники становится еще сложнее. У одного из нападавших было ранено плечо, мелкие отверстия кровили — Нана знала, что это дедовские иглы, его особая техника, что превращала кровь в сотни мелких иголок. Но, видимо, он промахнулся и не задел жизненно важных органов. Безумный страх тут же сковывает юное тело, разгоняя собственную кровь по венам. Шея болит, а тяжелое колено мужика давит на грудную клетку, не позволяя вздохнуть. Время будто замедляется для Наны, она наблюдает за тем, как тот нукенин, что держит катану крепче, ее перехватывает, оставляя тонкий надрез на дряблой шее старика.        — Она? — голос неизвестного приглушен маской, он указывает кивком головы на девушку.        — Да. Со стариком заканчивайте, — мужчина, с которым сражалась Нана, приставляет к ее горлу кунай, вынуждает повернуться к нему лицом. — Говорили, что с твои братцем было посложнее. Происходящее неожиданно обретает смысл, тихой яростью наполняет Нану изнутри, бледные губы кривятся в гримасе боли и злости, чувства искажают юное лицо, в наступившей тьме придают ей жуткости. Нану впервые захлестывают настолько сильные и темные эмоции, они оказываются до дрожи неправильными, но от того такими нужными прямо сейчас. Ей хочется вцепиться ногтями в нависающее перед ней лицо убийцы, хочется содрать с него кожу, выплескивая наружу всю свою боль. Он говорил о Тоору, говорил о том, что кто-то также гнусно напал на него и лишил жизни. Девушку колотит от переизбытка чувств, от того, как кипит ее кровь, пока она краем глаза наблюдает за тем, как тот другой заносит катану, чтобы лишить жизни и деда Такаши. Адреналин придает сил, толкает Нану вперед, прямиком на острый клинок, который тут же вспарывает тонкую кожу на шее. Кровь горячая и густая, стекает на грудь, пока перед глазами пляшут черные точки, в глазах мужика проскальзывает неверие, минутной заминкой становится для него фатальным. Сенкецу высвобождает руку и выставляет ее вперед, хватая рукоять длинной катаны, кажется, что кровь, из которого состояло оружие, живая. Мир окрашивается в красный, и Нану накрывает кровавый дождь, он теплый и вязкий, и дышать становится легче. Лицо напавшего на них с Такаши ниндзя искривляется болью, он издает странные булькающие звуки, но те тонут в яростном крике его товарищей, что бросаются на девушку. А дальше остается только красный. Ручьи крови смешиваются с кристально чистой водой, придавая ей нежно-розовый оттенок. Кровь течет из глаз, рта, носа, ушей, из мелких ран по всему телу напавших на них людей. Нана наблюдает за открывшейся ей картиной будто издалека, видит обескровленные тела людей и собственные руки — те дрожат и также полностью испачканы во все еще теплой жидкости. Кряхтение со стороны вырывает девушку из прострации, заставляет резко дернуться, протянуть руку к телу, чтобы точно удостовериться, что незнакомец мертв. Старик приходит в себя нехотя, морщится и трет пострадавший висок, пока пытается осмыслить, что произошло.        — Нана-чан, ты в порядке? — мужчина замечает внучку, сидящую в холодной реке, пока вода смывает с нее кровь. — Боги, Нана-чан, что ты сделала? Осознание совершённого приходит медленно, пока дед Такаши убирает тела в сторону, отмывает Нану в реке. Что-то медленно и неотвратимо меняется в ней, ломается и хочется безостановочно вопить, пока не сорвется голос.        — Простите меня, дедуль, я не знаю, как это получилось, — девушка лепечет невнятно, глотает буквы, чувство вины грузом тянет ее на дно реки. — Я очень сильно разозлилась, когда он заговорил о Тоору. Такаши поджимает сухие губы, тянет Нану из воды на сухой берег, молча разводит костер и прячет лицо в ладонях как-то измученно, но не более. Нане же кажется, что в этом жесте скрывается разочарование. Рана на шее затягивается медленно, оставляет после себя уродливый рубец. Девушка прячет его ото всех, даже Хатаке не показывает, он постоянно ноет и напоминает ей о том моменте, когда от маленькой, милой Наны больше ничего не осталось.