Танатос

Испуганный вскрик ночной птицы заставляет воспоминания развеяться, исчезнуть легкой дымкой, что клубится по земле, ласково укутывая спелые тыквы. Нана не шевелится, один только взгляд становится настороженным, она внимательно вглядывается в ночную темноту, едва разгоняемую лунным светом. Месяц висит высоко, наблюдает за спящей землей, будто безмолвный страж, и в его призрачном свечении две высокие фигуры кажутся не более чем фантомами. Нана под пледом нащупывает небольшой клинок, что прикреплен к икре на случай таких вот неожиданных гостей. Откуда-то тянет гарью, а может ей это только кажется. Темнота расползается, двигается в унисон с двумя фигурами, а из-за расстелившегося по земле тумана кажется, будто они и вовсе плывут. Нана бесшумно покидает нагретое место, скрываясь в спящем доме. За те несколько дней, что она провела с Реном и Мией, успела выучить, какие из половиц скрипят, потому не издает ни единого звука, пока пробирается на второй этаж, где мирно спят обитатели дома.        — Мия-сан, они здесь, — Нана говорит шепотом, вглядывается в сонные глаза женщины, замечая, как в них отражается паника. — Берите Рена и идите к задней двери, я постараюсь их задержать, а вы бегите вброд через реку и скройтесь в лесу. Мия, словно неваляшка, несколько раз кивает, выскакивая из теплой постели. Длинная ночнушка совершенно не подходит для подобных побегов, но сейчас у них не было времени на то, чтобы переодеваться в более удобную одежду. Нана скользит в длинных тенях, что отбрасывали стены под лунным светом, словно она сама не более, чем призрак этих мест. Будит Рена с мягкой улыбкой, убирая прохладными пальцами волосы от его заспанного лица, и в первые мгновения, как он открывает глаза, в них отсутсвует привычная серьезность. Мальчик мутным взглядом находит ее лицо и, наверное, улыбка у девушки из ряда вон выходящая, потому что напряжение тут же вспыхивает в его глазах.        — Книга, которую ты мне посоветовал, действительно хороша, — Нана прислушивается к звукам вокруг, надеется, что сможет успокоить страх в детской груди.        — Ты же не погибнешь? — Рен хватает Сенкецу за руку, сжимает крепко-крепко, будто боится ее отпустить больше, чем людей в черных плащах с рисунками красных облаков. Наверное, он видит смерть своих родителей, оттого страх ощущается сильнее, он подкатывает к горлу и глазам.        — Конечно нет, — Нана слегка наиграно фыркает, расцепляя пальцы мальчика на своей ладони. — Я догоню вас немного позже, хорошо? Рен хмурится, потому что Сенкецу даже не старается, чтобы ее голос звучал хоть каплю убедительно, но спорить с ней нет смысла. В мире никогда не хватает ни на что времени. Он успевает только натянуть свои ботинки, когда в дверном проеме появляется Мия с заранее подготовленной сумкой, протягивает ему раскрытую ладонь, и он хватается за нее, исчезая во тьме коридора. Нана медленно подбирается к лестнице, ведущей прямиком в холл, и не может не удивиться тому, как Учиха удалось отворить главную дверь, не издав ни звука. Петли там давно проржавели и требовали смазки, каждый раз при открытии издавая такой мерзкий звук, что нутро съеживалось. А нукенины без единого шума оказываются внутри, оставляют дурацкую дверь открытой, впуская внутрь морозный воздух, лунный свет и запах смерти. Нана проходится оценивающим взглядом по второму мужчине: высокий с широкими плечами, маленькие глаза блестят азартом, а за спиной виднеется странное оружие, которое привлекло ее внимание еще в Конохе. Нана перепрыгивает через небольшое ограждение лоджии второго этажа и приземляется на четвереньки, бесшумно, словно кошка, прямо перед двумя мужчинами. Те даже бровью не ведут — либо заранее знали, что она здесь будет, либо напарник Учиха является сенсором. Нана ощущает горячую кровь, что стекает в ладонь, тут же затвердевая — это должно придавать уверенности, но видя перед собой горящие шаринганом глаза человека, в котором она когда-то искала спасение, чувствует только опустошение. Сомнения на поле боя всегда ведут к проигрышу, это ей не раз повторял отец, дед и даже братья, но сейчас смятение, которое столько лет терзало ее душу, стало необъятным, казалось, она даже может его потрогать влажными от пота пальцами.        — Снова ты, — мурлычет второй мужчина, внимательно разглядывая девушку перед собой, Самехада жаждет крови, едва не вибрируя. — Итачи-сан, я думаю будет разумно, если я разберусь тут, а вы нагоните джинчуурики. Нана едва не раскрывает рот, чтобы согласится с нукенином, потому что сражаться с Итачи ей не хочется так же сильно, как держать сейчас в руках клинок из собственной крови. Осознание того, что убить Учиха она не сможет приходит вместе с малодушным желанием сбежать, никогда не возвращаться в отчий дом и забыть собственное имя, будто оно было стигмой на ее кожей. Нана не хочет быть Сенкецу, не хочет быть носителем улучшенного генома. Она не хочет убивать человека, которым когда-то дорожила. Нана никогда не сможет понять Саске, потому что ненависти к Итачи в ней не появилось даже в тот момент, когда он молча подтверждал ее подозрения насчет Тоору. Она не понимает Учиха, не понимает почему он поступил, так как поступил, но желать его смерти не получается совершенно.        — Хорошо, — Итачи бросает короткий взгляд на Нану и растворяется в тени, будто там ему самое место. Так действительно будет лучше — он не сможет причинить ей боль, не сможет сражаться в полную силу, а отправлять Кисаме одного за джинчуурики, тем более таким юным — весьма опрометчиво. Потому он сбегает от пустого взгляда Сенкецу, ее бледного лица, на котором больше не было даже тени той улыбки, что она так редко дарила ему когда-то давно. Там больше не было Наны, которую он знал, от нее осталась пустая оболочка, а внутри выжженное ничего с пеплом из разочарования и боли. И это его вина — он знает. В дни, когда она как никогда нуждалась в поддержке, он не предоставил ей ничего, кроме еще большего предательства.        — Закончим все быстро, — Нана удобней перехватывает клинок, наблюдая за тем, как мечник Тумана достает свое оружие. — Ты был тогда в Конохе? Как там тебя…? — Она хмурится, пытаясь отыскать в памяти имя напарника Учиха. — Что-то на «ке»? У Хошигаке едва челюсть не сводит от наглости этой девчонки, у них в Конохе у всех с памятью проблемы или как? Сначала тот со стрижкой под горшок, теперь и эта особа, уму не постижимо.        — Хошигаки Кисаме, и тебе лучше запомнить это имя, — щурясь на Сенкецу, рекомендует нукенин. Нана насмешливо выгибает брови и первая делает выпад вперед как раз в тот момент, как бинты на мече нукенина оголяют его зубастую пасть. Ряды острых клыков опасно щелкают прямо перед лицом Наны, но она успевает увернуться, не без удивления разглядывая живой клинок. Кажется, сегодня ей попался такой же не простой мечник, как и она сама. Кисаме на ее реакцию довольно улыбается, крепко держит Самехаду, что едва не выпрыгивает из рук от желания испить необычной крови. От Сенкецу пахнет совершенно по-другому, чем-то густым и терпким. Кисаме скалится, когда без труда замахивается мечом, а сам делает шаг в сторону, чтобы нанести сокрушительный удар по левой руке Сенкецу. Собственная катана в руках, словно живая, изменяет форму, становясь меньше и проворнее, Нана пригибается и делает выпад вперед, целясь мужчине в грудь, чуть ниже сердца. Противник будто предвидит этот маневр, резко уходит вправо, снося своим огромным телом вазу с тумбочки, та с оглушительным в ночной тишине треском разбивается, усыпая ковер сверкающими осколками. Нана отскакивает назад, опуская взгляд в пол, чудится ей в этом звуке что-то очень знакомое, а шрамы на стопах начинают зудеть с новой силой. В то утро, когда было обнаружено сотворенное Итачи с собственным кланом, она также шла по разбитому стеклу, будто во сне. Ей ночью снился Тоору, он грустно улыбался и почему-то звал ее с собой, но Нана только отрицательно мотала головой и говорила, что не может оставить Итачи. Наверное, проснувшись она решила, будто с Учиха что-то случилось, что Тоору во сне ее о чем-то предупреждал. Оказалось, брат ее просто хотел защитить. Нана едва успевает отпрыгнуть от очередного удара Хошигаки, приходится сложить печати и использовать технику подмены, чтобы избежать смертельной встречи с его клинком. Бревно с характерным звуком растворяется облачком дыма, а Нана оказывается за спиной мужчины, оставляя тонкий порез на ладони.        — Искусство ниндзя: Кровавые иглы. Кровь сотнями мелких игл впивается в тело нукенина, но он тут же становится прозрачным, текучим, а через секунду водой обрушивается к ногам Наны. Клон исчезает, заставляя ее хмуро отпрыгнуть назад, чертыхаясь себе под нос, она тратит слишком много крови и чакры. А у Кисаме такое довольное лицо, что аж тошно делается, он лениво переступает осколки и следит своими маленькими глазками за добычей. У Наны болят руки, тело ломит и она почти не чувствует пальцев, знает, что это не ее предел, но в этот раз так охото сдаться, что нет сил бороться. Особенно, когда в дверном проеме оказывается темная фигура, Нана выдыхает медленно, снова принимает боевую стойку, но трусливо отводит взгляд от лица Учиха.       Ты разочарован видеть меня здесь?       Нет, он в ужасе. Все, что творится здесь и сейчас, кажется Итачи форменным издевательством, Нана никогда не должна была оказаться один на один с таким человеком, как Кисаме, не должна была держать катану в руках с нуждой убивать. Итачи бросает быстрый взгляд на своего напарника, для Хошигаке это всего лишь забавная букашка, не представляющая никакой опасности.        — Получилось поймать джинчуурики? — Кисаме лениво опирается на свой меч и переводит взгляд на напарника. Читать Учиха сложно, если это вообще возможно, но у него сложилась одна теория о том, что когда-то он был близок с этой девушкой. Однако ни подтвердить, ни опровергнуть собственные догадки не мог. Итачи-сан ни разу о ней не заикался — ни после посещения Конохи, ни после стычки во время извлечения однохвостого, однако каждый раз нечто неуловимое менялось в его лице.        — Скрылись в лесу, далеко они не уйдут, нагоним, — Итачи отвечает без заметного сожаления, а Нана облегченно переводит дыхание. Теперь зная, что Рен и Мия смогли уйти, ей больше незачем лезть из кожи вон, незачем носить маску и притворяться той, кем она никогда не являлась. С обоими ей не справиться, тут не нужно быть гением, даже используй она свою лучшую технику, Итачи может просто поместить ее в гендзюцу, и все закончится. Только неприятное чувство все равно скребется в груди, мерзким голоском напоминая, что в прошлый раз он так не поступил, так почему должен в этот. Может быть, Асано понимал это, потому и поручил именно Нане убить Учиха. Тогда отец также должен был понимать, что она не сможет остаться в здравом уме, если окончательно сдастся и кинется на Итачи с целью действительно убить, а не со знанием того, что он использует или Цукуёми, или клона, или просто уклонится.       Тогда почему она метнула в него кунай тогда?       Была разочарована?       Злилась?       За что?       За его очередную ложь. Нана знает, что Учиха ей лжет на каждом своем шагу, пытаясь уберечь или держать от себя подальше, неважно какое оправдание он сам для себя придумал, она просто знала это и все. От осознания этого Нана едва не роняет свой клинок, ослабевшими пальцами желая дотронуться до холодного лица Итачи. Это становится настолько фатальным, что она даже в первое мгновение не осознает произошедшего, пока не чувствует горячее дыхание мечника Тумана на своей макушке, не опускает взгляд на глубокую рану, что красным пятном расползается по ее правому боку. Нана наконец-то понимает, почему тогда целилась Итачи в сердце — это не было ни холодным просчетом, ни желанием отомстить за Тоору, это было всплеском обиды, что так долго копилась в ней. И она обманывала сама себя, зная, что перед ней клон с того самого момента, как Учиха позволил ей приставить клинок к своей шее. Нана успевает сделать вдох, прежде чем воздух застревает в горле, но этого достаточно, чтобы она извернулась и отскочила в сторону, хватаясь за ворот водолазки. Боль простреливает по всему телу, мешает сконцентрироваться и остановить кровотечение. Паника подбирается стремительно, коброй кидается ей в шею, и Нана знает, что теряет жизненно важные секунды. Лицо Итачи кажется ей не знакомым, когда он оказывается прямо перед ней, но нос улавливает почти что родной запах мускуса и свежести, временами преследовавший ее во снах. И его глаза, такие одновременно родные и незнакомые, красные с черными узорами: Нане мерещится в них обещание легкой смерти. Она в один момент просто застряла между жизнью и смертью, балансируя на грани, не решаясь ступить на одну из сторон.        — Итачи-сан? — Кисаме со стороны наблюдает за тем, как напарник подхватывает обмякшее тело Сенкецу, не давая ей рухнуть на пол. Итачи впервые за последнее время ощущает себя таким растерянным, прислушивается к неровному дыханию Наны. Ему следует бросить ее и отправиться вместе с Кисаме за джинчуурики, но он не может сдвинуться с места. Он убедил себя в том, что заслуживает подобного наказания, но глубоко в душе остается таким же сломанным и одиноким, нуждающимся в чужом понимании. И Нана может ему его дать, она как никто другой может его понять, даже если он не расскажет ей всей правды. И Итачи ненавидит себя за то, что способен на подобную слабость, может быть, он бы даже разочаровался в себе, но только если бы это была не Нана. Он поджимает губы, всматривается в бледное лицо Сенкецу, следом бросает взгляд на раскрытые входные двери, откуда они с Хошигаки пришли. Оставить Нану здесь — означает подписать ей смертельный приговор, а себе на шею привязать очередной камень греха. Рана слишком глубокая, а Нана по какой-то причине не остановила кровотечение, хотя и могла это сделать. Тоору сам не раз демонстрировал, что могут техники его клана, когда дело касалось ранений. Тяжелый вздох срывается с обветренных губ Итачи, когда он принимает решение. Сам на себя злится за то, что ищет отговорки. Итачи поднимает мрачный взгляд на Кисаме и уже сейчас знает, что пожалеет о том, что собирается сделать.        — Возьмем ее с собой, — он почти не прикладывает усилий, когда подхватывает ослабевшее тело Наны. Кожа у той холодная, а лицо сереет буквально на глазах. На лице Кисаме отражается искреннее непонимание вперемешку с недоверием. Для чего им тащить с собой шиноби Конохи, если они даже не промышляют продажей людей на черном рынке, как Какузу, хотя на вскидку за нее могли бы неплохо заплатить.        — Зачем нам этот груз, Итачи-сан? — Кисаме хмурится, переступает порог и вдыхает свежий ночной воздух. Хорошо тут, тихо. — Она нас сильно затормозит.        — Она может знать что-нибудь о девятихвостом, — Итачи звучит убедительно, откровенно на мгновение сам верит в свою ложь. Нана может знать, где находится Узумаки, но вряд ли станет этим делиться. Итачи же старательно пытается игнорировать правду. Ему нужно с ней поговорить, узнать причину, почему именно ей доверили миссию по его устранению, а может быть и убедить ее, что он сам уже предрешил свою смерть и ей стоит вернуться в Коноху и более не лезть в дела Акацуки. Итачи морщится, полагая, что Лидер был бы заинтересован в техниках клана Сенкецу и не против заиметь в их организацию кого-нибудь с подобным геномом. Но ей не к лицу траурный черный и кровавый красный.        — У нас и без нее есть отличный информатор, — Кисаме жадно вглядывается в спокойное лицо напарника, не унимая своего любопытства. — Вы же ее знали еще до того, как вступили в Акацуки, да? Итачи удобнее перехватывает расслабленное тело Наны, незаметно для своего напарника, мягко прижимает ее голову к своей груди. Впервые со дня их последнего разговора до трагедии ее лицо выражает такую безмятежность. Его это успокаивает всего на короткое мгновение, а после приходит понимание. Нана безмятежна на пороге смерти. Рана все еще кровит, но оценить, насколько она глубокая и опасная сложно: слишком темно и на Сенкецу все еще надета форма джонина. Она ей тоже совершенно не идет. Итачи поддается эмоциям, холодный разум оказывается бессилен перед давними воспоминаниями и желанием спасти Нану саму от себя. Тоору был прав — ей вообще не следовало становиться шиноби, не следовало приходить на их тренировки, не следовало знакомиться с Итачи. А может быть ему следовало припугнуть ее тогда в Конохе, на окраине кладбища. Только вряд ли бы он смог это сделать, чуть выше ее плеча вглядываясь в могильный камень Тоору.        — Даже я не лишен сентиментальности, — Итачи отвечает привычно спокойным тоном, но этим только сильнее удивляет Хошигаки. Кисаме уважает своего напарника, в Учиха есть стержень, он спокоен как удав во время выполнения любого поручения, не приносит неудобства и рассуждает о вещах, которые больше свойственны старцам, нежели молодым людям. И открыть для себя Итачи-сана с другой стороны было скорее праздным любопытством, нежели желанием узнать о его слабостях.        — Все знают, что сентиментальность приводит к проигрышу, — Кисаме скалится, он-то не подвластен этому чувству.        — Ее и привела, — Итачи втягивает легкий запах персиков, пальцы, что прижимают девичье тело к собственной груди, путаются в рыжих волосах. Кисаме позади шумно хмыкает, поднимая недовольный взгляд к тяжелым облакам. Небо покрыто ядовито-красными разводами ближе к горизонту, а в воздухе чувствуется надвигающаяся гроза.        — Будет буря, — хрипит он, втягивая носом аромат надвигающегося ливня.

***

Нана выныривает из темноты резко, подрывается на скрипучем матраце, оглядываясь в незнакомом помещении. Сердце колотится где-то в горле, и она дергается, когда за окном слышится громкий порыв ветра, что ломает тонкие ветви деревьев. Нана проводит ладонью по лицу, прогоняет остатки наваждения. Голова кружится, а пальцы дрожат, будто она давно отжила свой век. Нана нащупывает края повязки, острая боль возвращает ее в реальность, словно ведро холодной воды. Воспоминания обрывками скачут перед глазами, заставляя ее жалобно заскулить и откинуться обратно на плоскую подушку. Она впервые сдалась и позволила себе проиграть несмотря на то, что желала этого каждый раз, стоило взять в руки кровавый клинок. Еще несколько долгих минут Нана просто всматривается в облезлый потолок и слушает завывания ветра за окном, собирает себя по крупицам, будто склеивает осколки разбитой вазы. Ноги касаются холодных половиц, Нана запускает пальцы в волосы, массируя кожу головы, надеясь, что это сможет предотвратить нарастающую мигрень. Обводит тяжелым взглядом комнату, не узнавая обстановку, пока чувство волнения волнами нарастает внизу живота. Место не похоже ни на больницу, ни на, хотя бы, ее комнату в доме на холме. Нана медленно поднимается с кровати и подходит к единственному окну, ставни которого жалобно скрипят от ярых порывов ветра. Вид за окном унылый и незнакомый: лысая поляна, два пенька, веревка для белья и кромка густого леса. Нана хмурится, бесшумно ступая к двери, и несмело тянет ручку вниз, откровенно не ожидая, что та поддастся. Коридор длинный, под ногами также скрипит пол, и Нана идет на запах чего-то съестного. Она заранее догадывается, кого увидит, и это знание подталкивает ее в спину, и одновременно с этим наматывается веревкой на шее. Нана замирает в шаге от открытых дверей, что вероятнее всего ведут на кухню. Оттуда льется тусклый желтый свет и слышатся звуки готовки. Все еще дрожащие пальцы сжимают высокий ворот водолазки, оттягивают его, потому что воздуха становится катастрофически мало. Кисаме, расположившись за столом, изучает карты. Самехада стоит, прислоненная к стене рядом, Итачи шинкует овощи около плиты и от открывшейся картины хочется одновременно охнуть и засмеяться в голос. Нана замирает в проходе, рассматривая двух нукенинов, что абсолютно спокойно занимались обычными бытовыми делами. Раньше она как-то и не задумывалась, что грозный напарник Итачи может так спокойно сидеть за столом и составлять карты, просчитывать какой-то маршрут.        — Доброе утро, принцесса, — Кисаме зубасто улыбается, отрываясь от своего занятия. — Выспалась? Нана с добрую минуту разглядывает его расширенными от ужаса глазами, а потом будто что-то щелкает, надевает маску, и вот она уже улыбается ему в ответ, прислоняясь к дверному косяку. Напряжение сковывает внутренности, отдается болью в ране на боку, но Нана это все игнорирует, привыкая жить с неменьшей агонией.        — Хотелось бы спросить: какого черта тут происходит, но вы двое так хорошо вписываетесь в обстановку, что даже нет желания ее портить, — она нервничает, но учится, что лучшая оборона — это нападение. Итачи оборачивается, окидывает Сенкецу внимательным взглядом сверху вниз, отмечает, что болезненная бледность исчезла с ее лица, и вид у нее теперь намного лучше, чем когда они добрались до этого дома. Ни он, ни Кисаме не обладали лечебными техниками, потому пришлось уповать на найденную аптечку в кухонном шкафчике и скудные знания в бинтовании. Однако ему все еще хочется спросить самого себя, чем он руководствовался, забирая ее с собой.        — Ты поразительно удивительная личность, — Кисаме откидывается на спинку стула, растягивает гласные и тоже не отрывает взгляда от их гостьи. — Честно говоря, я думал, что как только ты очнешься, попытаешься напасть на нас.        — Тогда вам следовало оставить хоть какое-то оружие в моей комнате, — Нана проходит вглубь кухни, облегченно садясь напротив нукенина.        — Мне показалось, отсутствие металлического оружия для тебя — не проблема, — парирует он, откровенно забавляясь ей.        — Мне казалось, что рыбы не владеют человеческой речью, — Нана строит ему гримасу, неожиданно даже для самой себя расслабляется, прикрывая глаза рукой, и переводит дыхание. Ей не помешает небольшая передышка, прежде чем она действительно задумается о том, что натворила, и как ей выгребаться из сложившейся ситуации. Ясно было только одно — Нана не сможет выполнить свою миссию, а вернуться в Коноху и сказать отцу, что вместо Итачи там снова оказался клон, уже даже несмешно.        — Что с джинчуурики? — Нана устало проводит ладонью по лицу, переводит взгляд на молчащего Учиха и едва не задыхается. Итачи мрачный, явно куда меньше своего напарника рад, что она сейчас сидит вместе с ними, но сомнений в том, что это именно он ее спас — нет. Чтобы Нана себе там не фантазировала, Учиха не собирается упрощать задачу и ломать свои метровые стены, чтобы впустить ее, рассказать правду и пожалеть. Ей стоило бы избавиться даже от этих остатков наивности, что она ошибочно принимала за надежду.        — Сбежал, — спокойно отвечает Итачи, на нем нет плаща, и от этого его холодность кажется еще сильнее. Нана не без труда поднимается из-за стола, ощущая на себе настолько любопытный взгляд Кисаме, что кажется он вот-вот просверлит в ней дыру, желая узнать, что же там внутри у нее. Но даже так, это не имеет никакого значения, потому что так сильно узнать, что творится в душе у Итачи, не хотел, наверное, никто на всей земле, кроме Наны. Это нужда, спасение и избавление от того, что занозой сидит под ногтями.        — Мне нужны ответы, Итачи, — Нана наблюдает за тем, как Учиха снимает ужин с плиты, знает, что он понимает, о каких именно ответах идет речь.        — Как и мне, — сухо отвечает ей Итачи, разворачиваясь и едва ли не сталкиваясь с ней носом.