Танатос

Мощные порывы ветра за окном ломают молодые ветки деревьев, гнут их к земле, а дождь плотной стеной скрывает за собой окружающий небольшой дом лес. Хижина — старая, позволяет промозглому воздуху свободно гулять среди своих стен, страдая от его колкого холода. Тихие скрипы и завывания заставляют Нану каждый раз ёжится всем телом, напоминая ей о безумцах, закрытых в стенах лечебниц. Страшно, одиноко и непонятно. Она запускает пальцы в спутанные пряди, тянет за один из колтунов и обреченно вздыхает, слегка морщась от боли. Хошигаки даже не скрывает, что зверем следит за каждым движением их гостьи, с любопытством поглядывает на Учиха, который спокойно пьет чай во главе стола. Все происходящее чем-то напоминает сюрреалистический сон, а Нана в нем — то самое лишнее звено.        — Что вы собираетесь делать дальше? — Нана переводит взгляд от мечника Тумана на Учиха и обратно. На Итачи смотреть почти так же тяжело, как если бы ее заставили раскапывать чужую могилу.        — Поймаем мальчишку и извлечем из него пятихвостого, — Кисаме саркастично хмыкает, донося очевидную правду. Нана хмурится, стреляет в Хошигаки неодобрительным взглядом — его самоуверенность действует на нервы. Он ей вообще не очень нравится — слишком любопытный взгляд, слишком довольная ухмылка, к тому же сам родом из Скрытого Тумана. У Наны с Туманом плохие ассоциации, хотя, казалось бы, лучшего места для их клана во всем мире не сыскать.        — Только в твоих фантазиях, — она с вызовом смотрит на нукенина, складывает руки на груди. В любом случае им не стоит сбрасывать ее со счетов, несмотря на то, какую ошибку она позволила себе допустить. Итачи на мгновение прикрывает глаза, собираясь с силами — стоит заканчивать весь этот фарс, отправить Нану восвояси и более не вспоминать о собственном проигрыше. Он умелый актер — надевает на лицо одну из своих масок безразличия, а в глазах появляется недобрый огонек. В этом Итачи так же хорош, как и в использовании шарингана.        — Нам нужна от тебя только информации о девятихвостом и сразу после того, как буря закончится, мы разойдемся в разные стороны, — его голос пропитан тысячелетними ледниками, действует на всех одинаково: мурашки бегут от самого загривка до кончиков пальцев, и он об этом прекрасно знает. Нана недовольно ведет плечами, пряча взгляд от Итачи, потому что боится, что он сможет заметить страх. Боится остаться в одиночестве, снова вынужденная возвращаться в Коноху. В этот раз отец так просто не спустит ей с рук тот факт, что Учиха удалось уйти. Нет, она снова позволит ему это сделать. И если Нана не испытывает форменного страха от нужды встретиться с разгневанным взглядом Асано, то снова потерять из виду Итачи кажется пыткой. Она нуждается в нем, потому что убегать от прошлого больше нет сил, это не марафон, а забег по адскому кругу.        — Что мне мешает пойти за вами следом и выследить, где находится логово Акацуки? — Нана складывает руки на груди, слегка вздергивает голову, щурясь на Учиха. — Да и, в конце концов, у меня была миссия, не вернусь же я с пустыми руками, — она невольно морщится, потому что сказанная фраза болезненно отдаётся в кончиках пальцев. Кисаме издает хриплый вздох, больно похожий на попытку сдержать смех, с интересом переводит взгляд на Учиха, и удовлетворенная улыбка появляется сама собой. Кем бы не приходилась ему эта девчонка, Итачи-сан даже глазом не моргнет, чтобы раз и навсегда разбить ее розовые очки. Только вот… однажды ему так и не удалось этого сделать. С тихим шорохом Кисаме откладывает карты в сторону и поднимается из-за стола, потягиваясь во весь рост, едва ли не задевая потолок.        — Пойду проверю окрестности, вдруг наш дорогой джинчуурики где-то поблизости, — он бы с радостью остался и послушал этот занимательный разговор, но чутье подсказывает, что лучше оставить этих двоих в наедине. Нана поджимает губы, наблюдая за тем, как нукенин покидает кухню, задерживается в проеме и кидает хитрый взгляд на девушку, тут же показывая ряд острых, словно акульих, зубов. Запугивает. Только на нее это действует иначе, она ему отвечает тем же, растягивая губы в неприятной усмешке, провожая нукенина взглядом исподлобья. Так и подмывает спросить Итачи, доволен ли он своим выбором: променять любящую семью и хорошего друга на опасную группировку, а в напарники заполучить бывшего мечника Тумана. Итачи так откровенно устал от всего, что искренне желает, чтобы Кисаме остался, так было бы легче держать маску, было бы легче надавить на Нану, было бы легче игнорировать желание коснуться огненных волос и перенестись в то время, когда он еще мог чувствовать себя счастливым. И в словах, и в действиях Сенкецу сейчас он видит только напускную решимость, пока сама она в действительности испытывала терзающий нутро страх. И Итачи снова пытается найти для себя в этом оправдание, почему она сидит тут, перед ним, а он не может отыскать подходящих слов, чтобы прогнать ее из своей жизни раз и навсегда.        — Хокаге дал тебе миссию по моему устранению? — Итачи тяжело откидывается на спинку скрипучего стула, складывает руки на груди, вглядываясь в уставший профиль Наны. Нана водит ложкой в чашке с остывшим чаем, тот с горными травами, пахнет отлично, но горчит на языке. Точно так же, как горчит правда, которую она все еще не до конца осознает, но не может отрицать того, что чувствует в просьбе отца нечто неправильное, иррациональное.        — Я ведь уже говорила — отец дал мне миссию, — Нана подавляет тяжелый вздох и поднимает взгляд на Учиха, ища что-то только ей одной известное в его бесстрастном лице. — Не думаю, что Хокаге, известно о том, где я и для чего, — она ведет плечами, будто хочет избавиться от чего-то невидимого, которое грузом повисло на шее. — Но я сомневаюсь, что это отец хочет твоей смерти, — Нана облизывает пересохшие губы, решая, что если она желает добиться от Итачи правды, то и сама должна быть откровенной, не до конца, но все же, — с ним был человек, Какаши сказал, что он может быть главой Корня. В черных глазах напротив проскальзывает доля удивления, но тут же тонет в океане напускного спокойствия. Слова Сенкецу заставляют насторожиться, всполошить старые воспоминания, что обжигающим пеплом оседают тяжестью на коже ладоней. Итачи подавляет в себе желание устало провести по лицу рукой, снять остатки болезненного равнодушия к Нане.        — Тебе стоит вернуться в Коноху, — Итачи поднимается со стула, изящные пальцы подхватывают чашки с недопитым чаем, пока он в который раз приходит к выводу, что все это одна большая плохая затея. — Ты не сможешь убить меня, Нана. Не знаю, почему именно тебе дали эту миссию. Нана борется с дрожащей усмешкой, медленно прикрывает лицо ладонью, боясь, что не сможет выдержать взгляда Учиха, рассыплется перед ним сверкающими осколками, а ему останется только собрать их веником и выбросить. Отчаянье оказывается не лучшим средством для лечение старых ран, оно заносит еще больше агонии и в без того гнойную рану. Нана сжимает пальцы другой руки, суставы болезненно хрустят, но это чувство не отрезвляет, как она надеялась — оно еще больше рвет ей душу, срываясь хриплым смешком с искусанных губ.        — Кто бы еще смог оказаться на этом месте, если бы ему дали миссию по твоему убийству? — Нана вскидывает голову, вглядывается в лицо Итачи, без слов моля его осознать всю трагикомичность ситуации. Чувство собственной ничтожности перед глупыми чувствами, что ей следовало с остервенением выкорчевать из своей груди, становится таким необъятным, что застилает собой все вокруг. — Именно поэтому я. Потому что ты не оставил меня в том доме, потому что не использовал шаринган, потому что позволил мне приставить клинок к твоему горлу. Итачи морщится, сам ругая себя за подобное проявление чувств, искренне ненавидя то, что продолжает причинять ей боль. И задыхается от осознания несправедливости, которая случилась с милой Наной. Она не знает, но для него уже все предрешено им самим. Итачи осознанно принимает решение о том, куда приведет его путь, и сердце предательски трепещет, отсчитывая время приближения того дня, когда Саске свершит свою месть, и он приблизится к своей смерти. Учиха не боится, он знает — чтобы переродиться, нужно умереть. Но боится признать то, что лежит между строк в словах Сенкецу, то что заставляет ее прятать от него взгляд, а губы дрожать. Не в усмешке — в попытке сдержать приговор для себя.        — Не ты должна марать руки о такого человека как я, — Итачи всматривается в лицо Наны, образ ее не четкий, как и все вокруг. Слова действуют на нее как-то неправильно, не так, как он та рассчитывал, лицо ее искажается злостью, и ему кажется, что он никогда не видел ее в таком состоянии. Нана очень редко улыбалась и никогда не злилась по-настоящему. Такой он ее запомнил. И открытие того, что боль внутри Наны могла перерасти в злость, было странным, неправильным. В целом она — тот единственный человек, которому Итачи так страстно желал не причинять боль.        — А кто им должен быть? — Нана кривит губы, вскакивая с места, сжимает руки в кулаки, а пальцы ее дрожат совсем не от напряжения. — Саске? Ты такой участи ему желаешь? Месть не очистит его сердце от боли, не сделает его жизнь лучше, месть — не лекарство, а плацебо, которое ты ему так желаешь всучить, — она подходит ближе к застывшему Итачи, тот смотрит на нее сверху вниз, опираясь поясницей о кухонные тумбы, и чувствует себя загнанным в угол ее яростью.        — Что ты предлагаешь? — Итачи слегка щурит глаза, пытается лучше разглядеть Нану. — Это даст ему силу и желанное избавление. Итачи чувствует себя подлецом, радуясь смене темы — продолжи они говорить о Нане, пришлось бы вывернуть себя наизнанку, чтобы не дать собственной слабости взять над ним вверх. И все же запах персиков сводит его с ума, путает мысли, которые он и так не может собрать с того момента, как увидел пустоту в глазах Сенкецу, когда меч Кисаме прорвал ее плоть.        — Ему, как и мне, нужна правда, — Нана отступает, неожиданно говорит спокойно, серьезно, с трудом сдерживая себя от порыва вцепиться в Итачи и хорошенько его встряхнуть. — В жизни не поверю в то, что ты причастен к смерти Тоору, как бы ты не пытался меня в этом убедить, — она отводит взгляд в сторону, на мгновение прикрывает глаза, теряя всю свою злость и ярость, остается только тлеющее ничего. — Человек, который напал на меня год назад в Стране Воды, говорил о Тоору, он знал тех, кто был причастен к его смерти и, черт тебя дери, я никогда не поверю, что ты водился с нукенинами из Тумана еще до того, как оказался в Акацуки. Нана тяжело дышит, будто пробежала с сотню километров, но на душе становится легко, выговориться было необходимым минимумом, чтобы сбросить часть груза в душе. И ей хочется кричать и крушить все вокруг, пока не окажется, что все пылает в огне, но сил нет даже для того, чтобы заплакать, а ливень за окном сразу же потушит пожар.        — На тебя напали шиноби из Тумана? — Итачи же игнорирует пламенную речь, хмурится, так и не узнав, кто же стоял за смерть Тоору. Стекла в окнах содрогаются от яростного грома, что оглушает на мгновение всех, а Нана отрезвляет Учиха звонкой пощечиной. Ладонь саднит, но спирающее чувство в груди исчезает. По крайней мере у нее. Итачи же не двигается, он почти не чувствует боли, зная, что ударила она формально, просто чтобы показать свое недовольство.        — Я не стану с тобой разговаривать до тех пор, пока ты не скажешь мне правды, — Нане хочется просто разрыдаться от бессилия, но вместо этого только сжимает зубы и разворачивается на пятках, скрываясь в полутемном коридоре. Итачи проводит Сенкецу долгим взглядом, ледяными пальцами касается места, где ее ладошка соприкоснулась с его лицом, щека саднит, но он почти не обращает на это внимания. Итачи поражен до глубины души: не узнает ту милую и тихую Нану, что когда-то готовила им с Тоору бенто и приносила свежие персики. Она сама им пахла — свежими персиками. Сенкецу полна горя, оно не отпустило, наоборот вырывалось клинком, направленным ему в сердце. Итачи медленно выдыхает, тут же закашливается, прикрывая ладонью рот, в груди все горит, отдает болью в трахею. Кашель сопровождается нехорошими хрипами в легких, у другого бы они вызвали неотложное желание пойти к лекарю, а у Итачи только бесконечную усталость.

***

Кисаме с грохотом захлопывает оконные створки и оглядывается на застывшую посреди коридора Нану. Сквозняк неприятно холодит босые пятки, вызывая желание спрятаться под одеялом, но Нану там ждут монстры пострашнее нукенина перед ней. Он же в ответ только расслабленно опирается плечом на закрытую дверь и издевательски выгибает брови.        — Чем могу помочь, принцесса? — с тихим смешком спрашивает Кисаме, окидывая Сенкецу взглядом.        — Ты знал Итачи до того, как вступил в Акацуки? — Нана выпаливает вопрос без раздумий, знает же ответ, но не удостовериться не может. Он не может не отрицать того факта, что ожидал услышать что угодно, но точно не желание послушать историю об их с Итачи-саном знакомстве. Колеблется несколько долгих секунд, вглядываясь в бледное лицо с этими черными бездонными глазами. Кисаме решает, что это удобный случай утолить собственное праздное любопытство и узнать, кто же эта Нана такая и как связана с Учиха.        — Нет, не был, — Кисаме переводит взгляд за окно, там с треском ветер ломает ветку, подхватывает ее и швыряет в хиленькую ограду. — Как я понимаю, Итачи-сану не удалось ни узнать информацию про девятихвостого, ни выпроводить тебя домой в уютную Коноху, — последнюю часть предложения он говорит с пренебрежением, на губах появляется привычная саркастичная ухмылка, демонстрирующая ряды острых зубов. Нана разглядывает Хошигаки, отмечая, что тот не носит с собой по дому меч, и, в целом, не чувствует нужды себя обезопасить, когда она рядом. Не видит в ней опасности. Нану это как будто бы задевает, но чувство вынужденное — ее так научили, на самом же деле, ей плевать до глубины души.        — Не думаю, что стану вам двоим рассказывать, что-либо о девятихвостом, какими бы милыми и гостеприимными вы ни были, — Нана невольно тянется пальцами к повязке на боку, рана вероятно уже затянулась, оставляя после себя грубый рубец. В окне на мгновение виднеется яркий всполох света, а следом землю сотрясает гром. Нана с легким беспокойством поглядывает на потолок, тот весь в трещинах, а кое-где уже давно завелся грибок.        — Этот дом выдержит бурю? — с сомнением взглянув на спокойного Хошигаки, хмурится она.        — Без понятия, а что, боишься промокнуть, принцесса? — Кисаме издевательски усмехается, наблюдая, как на юном лице отражается недовольство. Нана скрипит зубами, от всей души желая врезать напарнику Учиха, чтобы перестал ехидничать и смотреть с издевкой в темных глазах. Думает, что ему ничего не стоит проглотить ее и не подавиться, он уже почти это сделал.        — Ты не смогла убить Итачи-сана потому, что влюблена в него? — Кисаме склоняет голову ниже, будучи намного выше самой Сенкецу, желает увидеть правду в ее глазах. Вопрос звучит одновременно неожиданно и правильно в промозглом доме посреди густого леса. Кисаме не понятна концепция любви, она несла только слабость, проигрыш. Любовь — помешательство, не дает ясно мыслить и просчитывать свои шаги. Еще любовь — зависимость, возможность оказаться во власти другого человека пугает. И Нана яркий представитель всего того, что несла под собой любовь: слабость, зависимость и страх. Страх потери и одиночества.        — Я не… — Нана удивленно обнаруживает, что не может закончить предложение. Она влюблена? Да, она была влюблена в Итачи, когда была еще девочкой, несмышленой и до смешного наивной. Нана знает, что не ненавидит Учиха, но любовь должна была перегореть, исчезнуть или быть похороненной в одной могиле с Тоору. Это было бы правильно. Но она стоит здесь в этом Богами забытом месте, спасенная руками Итачи, излеченная им от желания самоуничтожения, и разбитая на мелкие осколки его безграничным безразличием. Нана не может вырвать из груди любовь к нему, не может от нее избавиться, зная, что это единственное хорошее, оставшееся у нее. Пусть чувства за годы болезненного одиночества и претерпели изменения, становясь настоящим издевательством над ней самой и понятием любви, но Нана точно знала, что Итачи достаточно улыбнуться, как когда-то и все будет хорошо.        — Я не собиралась убивать Итачи, — Нана встряхивает волосами и поднимает взгляд на Хошигаки, тот хмурится, пряча руки в карманы серых штанов, вид у него уже не такой грозный, а скорее озадаченный. — Я бы не смогла его убить. Даже если весь мир будет против него, я одна точно знаю правду. Кисаме хмыкает, в который раз убеждаясь в глупости любви и безрассудстве тех, кто ей поддается. И Итачи-сан, который ценит холодный ум, не из числа этих безумцев, Кисаме верит в эту простую истину. Тонкие стены хижины трясутся от очередного раската грома, еще немного и рухнут карточным домиком к ногам Сенкецу. Кисаме трет шею, захлопывает последние оконные створки и решает, что стоит заканчивать этот разговор.        — Что будет, если вы не сможете поймать джинчуурики? — Нана спрашивает так обыденно, будто правда думает, что нукенин ей скажет правду. Она едва не пугает задумавшегося Хошигаки, оказываясь прямиком у него за спиной, когда тот отходит от окна. Глаза у Сенкецу большие и черные, на бледном лице с острыми чертами, выглядят до ужаса гротескно, а в свете вспыхнувшей молнии, она и вовсе напоминает фарфоровую куклу. Кисаме морщится. Жуткую фарфоровую куклу.        — Такого не может быть, — отрезает не раздумывая, становится как-то некомфортно, и он просто скрывается в темноте коридора. Твердит себе, что не сбегает. Нана прикрывает дверь комнаты, где очнулась час назад и медленно выпускает весь воздух из легких, чувство, будто прошло не меньше пары лет с того момента, усталостью разливается по ногам и рукам. Стекло в оконной раме дребезжит, создавая неприятный шум, он отвлекает от важных мыслей, что непременно приведут ее в тупик и не дадут ответов. Единственный человек, который на это способен, оказывается невыносимо упрямым. Нана невольно улыбается, притрагиваясь пальцами к губам, ловит их изгиб, будто это что-то призрачное, незнакомое. Грязная водолазка летит в темный угол комнаты, туда, куда не достает дрожащий свет свечи, Нана прикусывает губу, разматывая бинт. Благодаря своей необычной крови, все раны на Сенкецу затягиваются за считанные минуты, оставляя после себя только напоминания — шрамы. Нана не знает, болели ли они только у нее или у всех из ее рода, но спрашивать боялась, потому что находила для себя в этой боли искупление совершенных грехов. Стук в дверь заставляет подпрыгнуть на месте, Нана удивленно оборачивается, обхватывая себя руками за предплечья.        — Я принес тебе аптечку и чистую одежду. — В голосе Итачи звучит едва различимая хрипотца, но Нана не обращает на это внимания, ощущая себя обнаженной до самой души, даже несмотря на разделяющую их дверь. Тонкая рука просовывается в приоткрытую дверь, выхватывая у Учиха предметы. Нана захлопывает дверь с грохотом, демонстрируя, что не намерена прощать Итачи несмотря на такой заботливый жест с его стороны.        — Спасибо, но я все еще с тобой не разговариваю, — бурчит в закрытую дверь, прислушиваясь к звукам за ней. Итачи всматривается в облезлый кусок дерева, что разделает их, пытается убедить себя, что, как джентельмену, ему бы не стоило думать об изящной руке Наны, не стоило думать о том, как будет смотреться на ней его одежда, так как ничего другого предложить он не может. Итачи, вообще, стоило бы сразу уйти и не стоять под дверью, честно размышляя над тем, чтобы рассказать Нане правду, которую она вероятно заслужила. И Итачи оказывается застигнутым врасплох, когда Сенкецу резко отворяет дверь, хмуро разглядывает его снизу вверх, и сердце у него екает от вида теней под его глазами, опущенных плечей и головы. Итачи сжимает челюсти, пятерней зачесывая пряди угольных волос от лица. Ситуация должна быть неловкой, но оба этой самой неловкости не ощущают. Приступы кашля с каждым разом отбирают все больше сил, а таблетки, кажется, бесполезная трата денег. И Итачи, отбрасывая логику с здравый смысл, кажется, что Нана могла хотя бы на время принести ему желанное облегчение. Нана перебирает в пальцах прядь спутанных волос, тяжелым взглядом всматривается в лицо молодого человека. Он другой, не ее Итачи, которого она когда-то знала. Они оба стали другими, незнакомцами, что тянутся к общему прошлому, как панацее от всех болячек. Нана тяжело вздыхает, опуская руку на плече Учиха — то напряженное, будто он и вправду несет на себе весь небосвод, мягко сжимает, решая идти на компромисс.        — Я принесу чай, и мы поговорим, — Нана едва приподнимает уголки губ в улыбке и этого хватает, чтобы Итачи сдался и измученно кивнул, на мгновение сбрасывая свои маски. Итачи прижимает пальцы к пылающим векам в попытке остановить подступающую головную боль. За окном что-то протяжно скрипит, угнетаемое шквальным ветром и проливным дождем, что по ощущениям и звукам стремительно превращается в град. Мыслей в голове так много, что хочется просто взвыть. Итачи не понимает, что делает, зачем поддается Нане и разрешает ей влезть ему в душу и лицезреть всю черноту, что там бурлит. Но пришедшая с востока буря будто бы аккомпанемент смеху судьбы над ними, заманивает сладостными речами о том, что холодный дождь завесой оставит их разговор в тайне. Итачи яростно копается в собственной душе, тревожа гнойные раны, пытаясь найти ответ на мучивший его единственный вопрос. Чувство к Нане, нечто большее, чем просто детская привязанность? Он точно знает, что хочет защитить ее от смерти, страхов, грехов и нее самой. Знает, что самостоятельно она с этим не справится. Его поступок тогда возымел эффект разорвавшейся бомбы — осколками задело всех. И за это Итачи тоже чувствует ответственность. Дверь в его комнату, с единственной дрожащей свечой и аккуратно застеленной кроватью, с тихим скрипом отворяется, впуская тонкую фигуру с двумя кружками ароматного чая. Пахнет травами и чем-то цитрусовым, Нана проходит вглубь небольшой спальни молча, ставит одну из горячих чашек на тумбочку, около замершего Итачи. Вслушивается в вой ветра за окном, его бесчисленных попыток разбить стекла и пробраться в дом, схватить своими когтями их измученные души.        — Нана, — пробуя ее имя на вкус в полумраке комнаты. Итачи для себя узнает, что оно имеет два эффекта: отрезвляющий, напоминающий о том, кем они являются друг другу и кем никогда не станут, о том, что он сотворил и какие грехи нес на своих плечах; и прямо противоположный — опьяняющий чувством ностальгии и желанием зарыться пальцами в рыжие волосы, представляя, что они исцеляющий огонь, предназначенный для его души. Нана застывает в напряженной позе, пока тени от света свечи дрожат от звуков грома, ей снова чудится, что мир сжимается до маленькой точки на карте — обветшавшего дома в глуши на краю безымянной страны. От чувства тоски хочется разорваться на части, оно давит на болезненные точки, напоминает о том, что они все потеряли. Нана тянет руку, сама не замечая, как дрожат ее пальцы, вглядываясь в воспаленные глаза Учиха. И в этом мрачном существовании она чувствует, как по ее венам, рассекая кровавое море, плывут киты, а в капиллярах взрываются фейерверки, наполняя ее чувством жизни.        — Что тогда случилось? — Нана поддается вперед, касается пальцами холодной щеки Учиха, того места, куда она его ударила. И впервые в жизни жалеет, что руки ее умеют только нести смерть. Итачи не двигается с того самого момента, как Нана появляется в дверном проеме его комнаты, сидит мраморными изваянием, памятником самому себе, ненавидя себя за слабость в желании прижаться лицом к ее нежной ладони. Пути назад нет и не только в том, что он позволил ей прийти, пути назад нет ни у него, ни у нее. Учиха не мог знать наверняка, что такого случилось, что Сенкецу оказалась здесь, но тревога узлом скручивает внутренности, а мозг лихорадочно выстраивает предположения.        — На нас напали нукенины, — Итачи стоит больших усилий заставить себя говорить; отстранится от ее рук — в них же только один эффект: полностью путающий мысли. — Их единственной целью была смерть Тоору.        — Тоору не мог так просто погибнуть от рук каких-то шиноби Тумана, — Нана хмурится, поджимая губы. Итачи подавляет желание закрыть глаза и провести ладонью по лицу, вместо этого тяжело встает с насиженного места и отходит к окну, складывая руки на груди. Наблюдает за бурей — она смятение, такое же, что грызет изнутри Сенкецу. Только у нее там мертвые океаны, безжизненные пустыни.        — Было предположение, что они использовали какой-то яд, — Итачи ведет плечами, неосознанно стараясь сбросить напряжение. — Что-то созданное специально против вашего клана. Нана разглядывает сильную спину Итачи, его широкие плечи, и вместе с разочарованием и кислотой, разливающимися по венам, переводит взгляд на россыпь трещин на противоположной стене. Одежда, что ей дал Учиха велика, футболка то и дело норовит сползти с одного плеча, и она каждый раз возвращает ее на место, задыхаясь в запахе мускуса и леса. Нана запрещает себе думать о том, что она дал ей собственную одежду, боится, что не сможет не увидеть в этом чего-то прошлого, что более ему несвойственно.        — Отец ни разу не заикался о яде, — Нана обводит взглядом комнату, нервно вцепляется в наскоро заплетенную косу.        — Ты сказала, что на тебя тоже нападали в Стране Воды, — Итачи разворачивается, вглядываясь в лицо Наны, полумрак комнаты создает какую-то интимную обстановку, по рукам бегут мурашки. Она медленно кивает, всей душой не желая вдаваться в подробности и вспоминать события того вечера. Дыхание перехватывает, и Нана вцепляется в ворот футболки, оттягивает его, пока воздуха в комнате становится все меньше. Воспоминания, как бы она не старалась закрыть их в самом дальнем уголке памяти, всплывают живыми образами, перекошенными маской смерти лицами. Нана делает судорожный вздох, а выдохнуть больше не может. Перед глазами все плывет до тех пор, пока перед ней не оказывается Итачи, взволнованно вглядывается в ее бледное лицо и мягко перехватывает дрожащие ладони своими шершавыми руками. У Наны нет стержня, нет кровожадности Нацумэ и Рейсукэ, она не помнит себя ни разу с тех пор, как впервые убила. Не помнит, как выносила приговоры людям, которых не знала, не помнит ничего, кроме их искаженных лиц.        — Я их убила, — Нана хрипит, признается вслух о содеянном впервые и чувствует еще большее отвращения к самой себе, — я впервые убила тогда. Все становится на свои места, Итачи на мгновение прикрывает глаза, мягко притягивает ослабленную Нану к себе, заключая в объятия, как тогда на кладбище, после смерти Тоору. В этот раз она не плачет, но так же цепляется за него пальцами, будто он единственное, что соединяется ее с реальностью. Итачи с такой силой сцепляет челюсти, что еще немного и послышится хруст. В груди не то чтобы злость на главу клана Сенкецу распаляется, но на самого себя, на Тоору за то, что они позволили миру сломать Нану. Она жмурится, успокаиваясь в убежище сильных рук Итачи, тот прячет ее от ужасов мира, медленно позволяя вернуть себе дыхание. Итачи понимает, понимает ее страхи и ненависть к себе, потому что знает, какого это. Они оба были похожи этим маниакальным пацифизмом, только Нана никогда не стремилась добиться мира грубой силой, а Учиха считал, что эта самая сила дана ему для того, чтобы принести мир. Но оба увязли по горло в кровавом море.        — Они не были шиноби, по крайней мере, на них не было протекторов или формы, — голос Нана приглушен грудью Учиха, но оказывает, что в его объятиях она была готова встретиться с самим Дьяволом. Итачи выдыхает медленно, пока пальцы касаются девичьих волос, они напоминают ему о лете, о жарком солнце и счастье. Он прикрывает глаза, опуская подбородок на макушку Наны, она же только сильнее обнимает его, будто желая и вовсе раствориться в кольце чужих рук. Итачи снова находит для себя сотню оправданий, почему позволяет и этой ошибке случится: мысли его сейчас заняты неожиданной информацией. Было бы странно отрицать, что нападения на Тоору, а после и Нану не связаны, тем более, что, по ее словам, напавший на нее человек говорил о Тоору.        — Что твой отец сказал насчет нападения? — мягко отстраняя от себя Сенкецу, уточняет Итачи, внимательно наблюдая за ней и помогая забраться на кровать, старый плед колется.        — Он стал обвинять в этом Акацуки, особенно после того как погибла Айко, — Нана устало откидывается на подушки, разглядывает уродливый потолок с подтеками. — Это удобно. Вот тебе и причина, почему клан Сенкецу так заинтересован в твоей смерти, — прикрывает глаза, пальцами нащупывает ворот футболки и неожиданно испуганно поворачивается на Итачи. Тот наблюдает за штормом, напряженный профиль притягивает своей холодной красотой, точеные губы поджаты, в глазах отражается едва заметное беспокойство. — Но я думаю, что не обошлось без вмешательства того человека из Корня. Итачи молчит, ничего не отвечает пусть и знает чуточку больше самой Сенкецу на этот счет, но стоит ему заикнуться о Корне, врать о смерть Шисуи будет крайне сложно. Он не хочет этого. Они снова заходят в тупик, Нана ждет от него правды, а Итачи не может ее дать. Правда — единственное, что позволяет ему все еще держать Сенкецу на расстоянии, пусть не километровом, но все еще безопасном. Для себя. Для нее. Он отводит взгляд в сторону, прислушиваясь к тому, как Нана укладывается на подушки, внутри все резко замирает.        — В моей комнате холодно, так, что кости сводит, — бурчит она, откровенно подозревая, что место в этой лачуге ей выбрал Кисаме. В сон ее клонит по понятным причинам, крови она успела потерять изрядно, и Итачи все еще не может понять, почему Нана позволила Хошигаки ранить себя, почему не остановила кровотечение. Нутро как-то неприятно тянет от этих размышлений, Учиха невольно трет саднящую грудину, новый приступ подбирается медленно, ползет вверх по трахее. Итачи скованно кивает на слова Наны, так и продолжая сидеть к ней спиной, прислушиваясь к шуму дождя. Ему нужно многое обдумать, решить, что делать дальше с ней.        — Спи, — Итачи отпивает остывшего чая и тушит догорающую свечу, помещая комнату во мрак, время от времени нарушаемый всполохами молнии.